Страница 6 из 8
Жирное лицо исказилось в кривой ухмылке. Я даже отсюда, через гниль, пыл и запах сигаретного дыма, чувствовал смрад его перегара. Это выглядело как ночное ограбление, только бежать от него было некуда.
Я знал, что нельзя защитить себя от реальности в полной мере. Потому что вся реальность – это и ты тоже, в первую очередь.
Я видел перед собой двух покойников, только один умер сейчас, а второй – при рождении, первого он заберёт с собой.
– Что, нечего сейчас сказать, а, выродок? – продолжал издеваться мертворождённый, – Ничего, там, где надо, там и запоёшь.
А потом я понял: это не ненависть, ненависть я знаю, она выглядит по-другому. Я вижу её в глазах учителей, когда кто-то забывает отвечать по стандартам, родителей, каждое утро и каждый вечер, старшеклассников, когда они грабят тех, кто помельче, своих друзей, когда начинаешь расспрашивать их об этом.
Ненавистью пропитано это место, этот город, весь мир, и мы все слишком хорошо знаем, что такое ненависть. Она в воздухе, в мыслях, в поступках и будто бы в самой коже, а это – совсем другое.
Превосходство, вот что это, притом, не аристократичное, скорее, превосходство некроза над обескровленной плотью. Следователь мстил Паттерсону, хотя даже сам этого не осознавал, и не знал, за что именно мстил. Это было видно в его глазах.
– Сядешь и не выйдешь, – говорил он, – сядешь и не выйдешь, тварь. Я тебя навечно запру.
– За что?…
Сквозь всхлипы и вздохи, с самого низа страданий раздался едва слышный голос Паттерсона. Тихий, безнадёжный, цепляющийся за призрак последней соломинки.
– За то, что ты в этой стране живёшь! – немедленно отозвался следователь под общий громкий хохот, – А ну встал и пошёл!
Спины заслонили мне обзор, свет погас, послышался скрежет стула и скрип плотно сжимаемой кожи. Я отшатнулся от щели, протёр глаза, отряхнулся.
Теперь запись была у меня в кармане. Не знаю, что бы я с ней делал, куда бы я с ней пошёл, и пошёл бы ли, но она была. А даже если бы и не было, я бы итак всё запомнил.
Только рассказать бы никому и ничего не смог, да и не стлал бы. Если я отнесу это в газету, её закроют, если я дам послушать это кому-то из тех, кого знаю, меня заберут. Если я дам послушать это Иуде Искариоту, при этом напишу ему свой адрес, школу, имя, фамилию и так далее, и вскользь упомяну об этой записи при своих родителях, я на сто процентов уверен в том, кто первым добежит до отделения полиции.
«Для себя», такой вывод я сделал, когда в спешке уходил из коморки, заметая за собой следы. Для себя, чтобы не забыть, не строить иллюзий, не расслабляться, всегда быть начеку. Если вокруг нет угрозы, значит недостаточно хорошо смотришь, и даже самый слабый лучик надежды всё равно остаётся призраком.
Об этом знаю я, знают они, остальные меня не заботят.
Рефлексы сработали сами собой. Коморка закрылась тихо, рекреация пронеслась перед глазами в мгновение ока. Даже быстрее, чем я успел привыкнуть к свету, при этом я почти забыл о шуме. Мне было так важно побыстрей оттуда убежать, что даже страх пустых коридоров остался где-то в том чуланчике, рядом с недокуренной сигаретой.
Ну и чёрт с ним, я должен их опередить, появиться внизу прежде, чем пронюхают наши сердобольные учителя. Прежде, чем Паттерсона выведут вниз.
Ступеньки прыгали под ногами, облезлая краска летела из-под ботинок. Быстрей-быстрей-быстрей, там, внизу, переведу дух. По счастью, пролёт оказался пустым, а у проёма как раз толчётся случайная компания. Если я там появлюсь, никто и не заметит.
Должно быть всё в порядке, сигареты, телефон, ничего не забыл. Теперь перейти на шаг, слегка отдышаться, вытереть пот, будто бы ничего и не было. А, может даже, так оно и есть.
Как я и ожидал, меня никто не заметил. Стайка боязливо оглядывалась по сторонам и совершенно не обратила внимания на троянского ученика. Среди них отыскался мой друг, и это позволило мне, отвечая автоматом на тупые вопросы, слиться с толпой.
Мы стояли, не подсоединив мозг к языку, а в моей голове проносилась эта сцена с Паттерсоном. Как его со скрипом хватают под руки, как его тащат вниз по лестнице, как он еле волочит ноги. Его лицо наверняка покрывается потом, как моё недавно, бледная кожа свисает вниз, оставляя место только красным глазам.
Он уже покойник.
А потом полицейские как-то подозрительно зашевелились. С улицы в дверь зашли несколько человек, один встал у той лестницы, по которой я недавно спустился в холл. Неужели что-то случилось? Неужели они нашли меня? Не может быть, они заняты другим, им не до меня. Коморку в ряд ли кто-то проверил, её ещё надо было найти.
И, тем не менее, холл стал всё больше и больше заполняться людьми в форме.
Теперь уже несколько человек направлялись к пролёту, грубо расталкивая перепуганных детей. Неужели я где-то наследил?
– Ещё один, – донеслось до меня откуда-то с лестницы.
Точно. Дьявол, откуда они узнали? Почему решили, что я им так нужен?
И тут мой взгляд упал в окно: там, за ржавой решёткой и пеленой серого дня, лежала улица. У самой дорожки к школе стоял большой грузовик, несколько полицейских машин и … чёрный тонированный фургон. Он смотрел на меня своими пустыми окнами и молча ждал, пока я к нему приду, сам, без приглашения.
Они засекли сигнал телефона. Нас же просили их выключать в школе. Оказывается, не потому что учителя не хотели, чтобы их снимали на камеру, и не для того, чтобы ученики не отвлекались от учёбы, никто не был настолько наивен.
А потому что проверка могла прийти в любой момент. Как-то я услышал, от кого-то, что частые проверки – признак развала системы. Кажется, она успеет захватить меня с собой.
Они уже близко. Нужно выбираться отсюда.
Нужно неторопливо отправиться в туалет, стараясь уйти с пути полицейских. Не выдавать себя было чрезвычайно трудно, но я старался держать себя в руках. Телефон внезапно стал чертовски тяжёлым для меня…
Карман тянул меня вниз, почти умолял сдаться, прижаться к земле и дожидаться собственной участи. Даже если от неё избавиться, меня найдут. Даже если выкинуть телефон без карты, меня найдут. Найдут и навечно запрут в одиночке.
Но оставался призрачный шанс просто оказаться не рядом, в другом месте. Доберусь до туалета, запру дверь и выпрыгну через окно, а там уж хоть трава не расти. Пусть исключают, пусть отстраняют, пусть жалуются кому угодно, главное, чтобы я при этом был на свободе, лишь бы остался жив.
Нырнул в закуток как раз вовремя, за углом прошли двое полицейских. Я подавил вздох облегчения и оглянулся. Направо идти нет смысла, там всегда кто-то есть. Знаю, что одна из девчонок очень любит сочетание кокаина и сиденья унитаза, готов поспорить, что такой стресс ей захочется пережить будучи бодрой. Рисковать не стану, не хочу, чтобы она увидела меня, особенно, в таком состоянии.
Остаётся идти налево. Банально, но попробовать стоило.
Я приоткрыл дверь, нырнул внутрь, защёлкнул щеколду, смрад немедленно ударил мне в лицо. Из кабинок доносился густой запах человеческой жизнедеятельности, в раковине опять предательски краснели маленькие пятнышки крови. Стараясь не дышать, я прошёл мимо вонючих кабинок, кафельных стен, разбитых зеркал прямо к побитому жизнью окну.
Оловянная ручка никогда не ржавела, петли никогда не скрипели, половина школы сматывалась через это окно. И пусть не смущает решётка, она отлично отходит от стены. Даже самые принципиальные крысы об этом знают, и, конечно, молчат, потому что сами уходят тем же путём. А теперь я выхожу на подоконник, отвожу ржавые прутья и спрыгиваю вниз.
Влажный асфальт и мокрая трава околдовали меня на месте. После школьной пыли и вони, они плясали и переливались в голове в каком-то неистовом языческом танце. Именно так пахнет свобода: мокрая, серая и чуть живая, потрясающая в своей неочевидной красоте.
Она теплится, как костерок в угольной тьме, пока я бегу со всех ног подальше от этого проклятого места прямо под благосклонными взглядами огромных лип. Лёгкие горят, полы пиджака развиваются сзади, пот стекает с подбородка. По щекам текут слёзы, плевать на всё, плевать на всех, думать некогда.