Страница 41 из 214
— Ты умерла. Погибла, защищая меня. Спасибо, что подарила мне еще одно воспоминание. Еще несколько минут… Но я ухожу. Ухожу и забираю эту память с собой. Я забираю мою боль. Мою тоску. Мою… мою любовь. Это все не ваше. Это мое. Только мое.
— Что ж… Тогда ступай во тьму. Ступай во тьму и стань тьмой сама, — вымолвила Шена с улыбкой Моны Лизы, которую можно было истолковать тысячей способов.
— Нет, — покачала головой Елена. — Не дождетесь.
— Да, — с глубокой, неподдельной печалью отозвалась Шена, сверкнув глазами. Глазами, в которых радужка слилась со зрачками, пылая изумрудным огнем, как зеленый лазер. — Отказываясь от одного, ты берешь другое, даже если не желаешь того. Тот, кто выбирает сон, лишь уходит дальше, в забвение и тьму. И это тоже выбор.
— Как скажешь, — вымолвила Елена и глубоко, едва ли не до костей полоснула мечом по ладони. Когда мир вокруг начал блекнуть, растворяясь, теряя краски, она еще успела расслышать:
— Прощай. Прощай, моя Teine. Огненновласая. Моя жизнь и моя любовь. Прощай. Теперь навсегда.
Она стояла, чуть пошатываясь, и недоуменно глядела на ладонь, которую наискось, от основания указательного пальца и до запястья пересекала белая полоска шрама. Старого, зарубцевавшегося почти до исчезновения. Меч висел, как обычно, у пояса, будто клинок вообще не покидал ножен.
— Я… — пробормотала женщина нетвердым языком. — Мне…
— Ступай, — властно приказал седой фехтмейстер. В свете луны его лицо казалось бледнее обычного, не то, как у статуи, не то, как у вампира.
Хель подняла голову, посмотрела на бретеров.
— Это было… не так… — и снова осеклась.
— Все было так, как должно, — со спокойной уверенностью вымолвил Пантин. — Нельзя мерить людской меркой то, что за пределами понимания человека. Теперь уходи. Завтра… да, завтра, думаю, самое время научить тебя кое-чему новому.
Елена сделала несколько шагов, чуть пошатываясь, как марионетка или сомнамбула, затем выровнялась и пошла более уверенно, следуя тропинке.
— Кажется, у кого-то сегодня будут интересные… приключения, — констатировал Пантин, щурясь.
— Бурная ночь, я бы сказал, — некрасиво и печально кривя губы, предположил Раньян, который не выпускал из рук мессер. Бретер казался еще бледнее обычного и вообще был растрепан, взъерошен, как воробей после хорошей драки.
— Тогда уж безумная, если мы гонимся за точностью слов, — хмыкнул наставник.
— Надо… — сказал, было, Раньян, шагнув следом за уходящей Хелью, но фехтмейстер остановил его, положив руку на плечо.
— Нет. Сегодня ей ничто не угрожает. Отсюда и до восхода солнца нет силы, которая причинит вред этой женщине. Увы, только до рассвета, не позже.
— Ну… хорошо, — Раньян глянул в спину темной фигуры с непонятным выражением лица. Пантин в свою очередь кинул взгляд на бретера и улыбнулся, без иронии, по-доброму, но в то же время с ноткой печали. Серые глаза фехтмейстера чуть светились, слишком ярко для отраженного света луны.
Лишь когда Хель скрылась за деревьями, Раньян позволил себе опустить плечи, с облегчением выдохнул и не без труда разжал пальцы, закостеневшие на рукояти мессера.
— Господи, как же это было… быстро, — пробормотал он с искренним удивлением, отбросив на несколько секунд маску суровой сдержанности. Покачал головой с отраставшими прядями темных волос, затем сказал тише и спокойнее. — Пару-другую раз я думал, что все, конец, она меня вот-вот достанет. Как это возможно?
— Удивительным, загадочным образом, вестимо. Ты же видел, она не владела собой. По большому счету нынче ты бился отнюдь не с Хель. Гордись этим.
— Не уходи от ответа, — попросил (да, попросил!) бретер, убирая кригмессер в ножны и надеясь, что наставник не заметит легкую дрожь пальцев. — Ты ведь знаешь, о чем я. Она взяла меч в руки менее двух лет назад. Да, с учителями Хель сказочно повезло, однако этого мало. Даже помощь, — он ткнул пальцем в небо. — Не могла превратить ее в
Раньян втянул воздух сквозь зубы, будто каждое слово доставляло ему настоящую боль.
— … свое волшебство?
— Уж не ревность ли слышится мне? — саркастически усмехнулся Пантин.
— Да, — на удивление честно и откровенно признал мечник, видимо решил, что правду от мага не скрыть.
— У тебя нет повода жаловаться, что я мало тебе дал, горшечник, сын горшечника, — кажется, фехтмейстера забавляли как сама беседа, так и ее предмет. Он откровенно подчеркнул низкое происхождение собеседника, будто намекая: «взгляни, с чего ты начинал и как высоко поднялся»
— Нет, — согласился бретер. — Но такова натура человека. Ты сделал меня первым среди равных. Я ценю это и сойду в могилу, не утратив ни капли благодарности к тебе. Но…
Он замялся, так и не закончив предложение.
— Но? — Пантин и не подумал каким-нибудь образом облегчить откровенность для ученика.
— Вижу, как легко ей было дано то, за что я заплатил столь дорого. Это… — Раньян опять неуверенно запнулся, чем немало удивил бы знавших Чуму. — Нет, я понимаю, что у всего есть причина. Но все равно я…
Он резко махнул рукой, будто рассекая ночной воздух невидимым клинком.
— Я ревную, словно девица на «ярмарке невест», черт возьми!
— Во-первых, ты смотрел, как развивается ее умение, однако не видел. Думал над причиной, но не понял. А разгадка проста. Девица не учится.
Пантин сделал отчетливое ударение на решительном и безапелляционном «не». Раньян нахмурился еще сильнее в гримасе непонимания и недоверия.
— Господи, — внезапно прошептал он. — Не может быть. Не может…
— Именно, — очень серьезно, на сей раз без тени сарказма вымолвил Пантин. — Наконец то сообразил. Сегодня прямо таки чудесный день озарений.
— Я так понимаю, бесполезно спрашивать, как это возможно? — с явственной безнадежностью в голосе уточнил Раньян.
— Конечно. Есть вещи, которые тебе знать не нужно… или рано. Всему свое время, горшечник, выбравший по собственной воле путь убийцы. Что же до второго, насчет ревности ученика к другому ученику… поверь, не стоит. Не стоит.
Раньян повернулся к наставнику, молча уставился в серые бельма фехтмейстера, не веря своим ушам. Думая, что наверняка ослышался. Первый раз на его памяти в голосе Пантина звучала такая… искренняя печаль? Настоящая, неподдельная грусть.
— Не стоит, — повторил воин и колдун. — Ты не знаешь, сколь дорого она заплатила за свое умение, точнее за все, что к нему прилагается. И еще заплатит. Ее жизнь — книга, сказка, в которой часть страниц уже исписана, а часть еще предстоит написать. Но это страшная сказка с очень плохим концом.