Страница 42 из 214
— И никак иначе? — спросил бретер, словно человек, нащупавший в непроглядной тьме контуры чего-то удивительного, едва познаваемого… и страшного в своей величественности.
— Я обязан ей, — торопливо, пожалуй, даже чересчур торопливо уточнил Раньян. — Не хочу, чтобы с ней случилось… случилась беда.
— Много страниц еще пустует, — сумрачно отозвался Пантин. — Многое предстоит записать. Буквы и слова могут быть разными, но хороший текст из них не сложить. После этой ночи — уже нет. Она выбрала. И за себя, и за других.
— Это… плохо, — пробормотал бретер, понимая, что внятного объяснения не дождется.
— Или нет, — пожал плечами воин-маг, затем добавил, неожиданно по-доброму, словно прочел мысли ученика. — Не спрашивай.
— Ага. Запретное знание, — сардонически хмыкнул Раньян.
— Нет. Я просто не смогу этого сделать, — с убийственной серьезностью, без тени привычного сарказма вымолвил старый маг, который помнил блестящий и необратимо утраченный мир. — Точнее смогу, но это будет катастрофа.
— Не понимаю.
— Парадокс Штайна.
— Никогда о таком не слышал.
— Разумеется. О нем знают лишь колдуны, да и то не все. Это наследие старого мира, тех времен, когда чародеи заигрались с могуществом, которое давала жестокая магия крови и смерти. Заигрались, едва не уничтожили мир и были остановлены.
— Посланником и Пророком? — уточнил Раньян. Наставник не удостоил его ответа, продолжив мысль:
— Парадокс Штайна это инструмент, точнее закон мироздания, который не позволяет чародеям управлять временем. У парадокса много проявлений и аспектов, иногда они даже противоречат друг другу. В частности он устанавливает правило: то, что предвидено чародейским способом, сбыться не может. Во всяком случае, так, как увидел провидец. Если ты чуть-чуть приподнял завесу над грядущим, изменения тоже будут крошечными. Незначительными. Но чем дальше обзор, чем шире охват…
Мастер вздохнул и умолк.
— Не верю, — сказал после долгой паузы Раньян. — Не верю, что маги не пытаются обойти этот самый… парадокс.
— Конечно, пытаются, — ухмыльнулся Пантин. — Некоторым даже удается. Или они так думают. Но я в подобные игры играть не могу, — добавил он уже серьезнее. — Я столько задолжал миру самой своей жизнью, что лишнее слово может столкнуть камешек от коего произойдет лавина. Понимаешь? А впрочем, даже если не понимаешь, все едино.
Раньян помолчал немного, осмысливая, затем осторожно предположил:
— Должно быть, страшный это был мир… мир, где верховодила магия. Где можно было управлять силой превращения живого в мертвое и владеть даже временем.
— Он был другим, — передернул плечами Пантин, будто замерзнув. — Просто другим. Хотя более цивилизованным, это уж точно.
Раньян задумался, надолго и крепко. Затем наставник и бывший ученик обменялись еще несколькими фразами, а после разошлись. Бретер направился по следам Хель, к поезду, где — одновременно близкий и недосягаемый — путешествовал его сын, беспомощная фигура в игре королей, способная, тем не менее, изменить ход всей партии одним лишь присутствием на доске. А фехтмейстер ушел к скромному лагерю новых попутчиков, готовясь, как и прежде, с отстраненным любопытством наблюдать за причудливым, непредсказуемым путем, который совместно изберут Случайность, Судьба и Воля.
_________________________
Говоря о «ярмарке невест» Раньян имеет в виду первый бал для юной аристократки. Не помню, писал ли я об этом раньше, но даже если писал, напомню: это были не только веселье, драйв и энергия молодости, но и суровый краш-тест для дебютантки. Если она оставалась без внимания и приглашения, на том светская жизнь (а главное — поиск выгодного жениха!) легко могли завершиться. Отсюда страдания Наташи Ростовой в знаменитой сцене — девушка не просто хочет танцевать, она понимает, что в эти минуты решается ее судьба. В принципе эта практика больше характерна для Нового времени, однако не только лишь товарищу Сапковскому вольно упарываться постмодернизмом.