Страница 3 из 8
– По такому случаю надо в магазин бежать!
– Да уж закрыт давно.
– Нету, мужики, – оправдывался отец. – Брал две поллитровки, так выпили уже.
Но мужики разохотились выпить не на шутку.
– А что, Толька, отдай нам свой «Тройной». Завтра мы тебе два пузырька вернем. Ты ж настоящий мужик…
Так погиб мой любимый одеколон. Погибла моя мечта побриться по-взрослому.
Мужиков после моего одеколона как волной смыло. Наверное, им стало стыдно. Слышно было, как они идут ночной деревней, пытаясь запеть:
А по деревенке идем, сами председатели…
А ни к кому не пристаем…
Наверное, где-то за осеком сидели волки, слушали ночную деревню и думали:
«Луны нет, а они воют…»
Откуда им было знать, что после хорошей выпивки не важно: светло или сумрачно, всегда петь охота.
…А вот мне поначалу захотелось пореветь. Так было жаль испорченного праздника и тройного одеколона. Ночью я позвал Дамку, ночующую нынче в доме под столом, забрался с ней к теленку в загородку и сладко уснул…
Скучно в доме
Лето красное. А мне скучно. Я остался дома один. Родители ушли в школу, там нужно было что-то красить и ремонтировать. Мне было лет пять.
Я послонялся по углам, попялился в окна. Никого на воле. Все на сенокосе. Только курицы порхались в пыли, да в соседнем доме в окне торчала белобрысая голова девчонки Люськи, которая была старше меня на год, с которой мы иногда играли, и которую взрослые почему-то называли моей невестой.
На улицу мне выходить было заказано, верно и Люське тоже заказано было. Скучно было невероятно. И тут я увидел, что дверца отцовской тумбочки, в которой он хранил всякие диковины, приоткрыта слегка, и что замка на ней совсем нет.
Сердце мое радостно затрепетало. Я бросился на колени, открыл тумбочку и прямо передо мной оказался пузатый, потертый портфель, с которым, я знал, отец когда-то вернулся с войны. Я вытащил его не без труда и открыл. Он был битком набит всякими замечательными вещами. Сверху было что-то тяжелое, упакованное в промасленный пергамент. Я развернул его и в моих руках оказался самый настоящий револьвер с барабаном и патронами в нем. Я покрутил барабан, попытался понажимать на курок, но сил не хватило. Наверное, он был на предохранителе.
Я отложил в сторону револьвер и снова обратился к содержимому портфеля. Следующей была коробочка, перетянутая сверху резинкой. Я сдернул ее и открыл крышку…
Какой трофей, дорогие друзья, мог принести из просвещенной и цивилизованной Европы в свою деревню русский молоденький солдатик двадцати двух годов от роду? Я думаю, вы уже догадались.
В этой коробочке, перетянутой резинкой, находилось несколько цветных открыток, как бы сегодня сказали, легкого эротического содержания. Почти обнаженные мускулистые мужчины целовали на них почти обнаженных красивых женщин.
Удивительно, но эти открытки произвели на меня очень сильное впечатление. Я оставил портфель, револьвер в промасленном пергаменте, и, усевшись на пол, стал разглядывать неожиданно открывшуюся мне в этих фотокарточках тайну отношений между мужчиной и женщиной. И хотя в них был только намек, что-то более существенное оставалось за кадром, я почувствовал, что в груди у меня рождается незнакомое раньше волнение, которое кружило голову и звало к действию.
Я сложил открытки в коробочку, перетянул ее резинкой и побежал к окну. Люська все еще маячила меж занавесок соседнего дома. И я стал призывно ей махать, вызывая на улицу.
Рядом был большой огород бабки Гагары, сплошь увитый хмелем. Я увлек Люську в это укромное место, мы сели в траву, и я разложил перед нею открытки. Люську они тоже заинтересовали и, я думаю, взволновали, потому что мы стали неумело обниматься и целоваться, повторяя увиденное на карточках.
И мы уже совсем было распалились, но тут над нашими головами раздался грозный скрипучий голос:
– Это что тут варакосы делают?!.
Над нами, опираясь на батог, нависала бабка Гагара.
– Вот я вас крапивой! – Она и впрямь потянулась к крапиве, росшей у изгороди. Я схватил коробочку с открытками, и мы с Люськой пулями вылетели из бабкиного огорода.
– А про тебя, Толька, – кричала Гагара, – я все мамке расскажу!
Однако нападение бабки Гагары не погасило возникшую в нас неизведанную страсть. Не сговариваясь, мы пошли с Люськой, правда, по разным сторонам дороги, за деревню, где привольно и высоко колосилась рожь. Тут уж нас никто не мог найти.
Мы довольно далеко зашли в поле. Разделись, сложили аккуратно майки, трусишки и сандалии, и только вознамерились снова обниматься и целоваться, как мне в глаза сквозь колосящуюся рожь блеснуло голубизной.
Это была большая лужа, собравшая в низине дождевую воду. Мы побежали к ней и тут же упали в эту парную мутноватую купальню. И хотя она была мелка для купания, мы были на вершине счастья.
Сколько времени мы барахтались в этой грязевой ванне, не знаю. Мы забыли и про открытки, и про страсть, овладевшую было нами, и про само время. Когда солнце стало заваливаться в рожь на ночлег, мы выползли из лужи и стали искать свою одежду. Ее нигде не было. Не было и коробочки с фотокарточками.
Мы сели с Люськой в рожь, томимые нехорошими предчувствиями. Слышно было, как в деревню пригнали скотину с пастбища, как бабы закликали своих коров и коз, разводя их по домам. И тут я услышал взволнованный голос своей матери. Она искала меня.
– Толька! – кричала тревожно она. – Только приди домой, паразит!
Вслед за ней заголосила Люськина мать:
– Люська! Вот я тебя!
Мы уже дрожали в предчувствии хорошей взбучки. Наверное, Гагара все рассказала родителям. Нужно было выходить из своей ухоронки. Но как? Голыми? А на улице, похоже, была вся деревня. Моя мать уже голосила не по-хорошему.
Слышно было, как побежали за граблями, чтобы искать нас в прудах, кто-то принес железную кошку – искать нас в колодцах. А солнце уже вот-вот должно было скрыться во ржи. Стало страшно, но домой идти было еще страшнее.
И все же мы пошли. Пошли голые, как Адам и Ева, изгнанные из рая. Пошли, чтобы покорно принять людской суд. Через пятнадцать минут меня уже драли ремнем. Я кричал, не стесняясь. И когда я переводил дух, слышно было, как кричала Люська, которую драли в доме напротив. С той поры я надолго потерял интерес к женскому полу. Не знаю, какую кару понес мой отец, но револьвер был сброшен моей нравственной и миролюбивой мамашей в старый колодец вместе с промасленной бумагой.
Наверное, он лежит в нем и до сих пор. А нашу уже истлевшую одежонку нашли по осени комбайнеры, жавшие за деревней рожь.
Деревенское пиво
Осень выдалась золотой. Было тепло и сухо. В деревне запахло груздями и рыжиками. Их солили бочками и бочатами. Потом квасили капусту…
У дедка Сано было полно работы, то и дело приходили соседи и заказывали ему новые кадушки и бочата. По осени начинались в нашей деревне праздники. А к праздникам всегда варили свое пиво.
Первый раз я отведал деревенского пива той осенью.
В нашу затерянную в лесах и невероятном бездорожье деревню начальство и милицейские власти добирались редко, и деревня жила вольно и дружно по законам прежних традиций.
По ночам сообща ходили косить сено на собственных коров с колхозных пожен, крестили детей, держали в красных углах иконы, варили самогон и вот деревенское ржаное пиво на праздники…
Однажды в наше Паршино нагрянула грозная комиссия во главе с участковым в поисках преступного самогоноварения. Они шли из дома в дом, заглядывая в сараи, овины и гуменники, однако поиски не принесли результатов.
Удивительная система деревенского информационного оповещения срабатывала безотказно. Никаких признаков пива или самогонки найдено не было. Усталые члены комиссии уже было собрались на ночлег в сельсовет, как тут услыхали разговор деревенских баб у колодца. Колхозный бригадир Лидия Белова на всю улицу докладывала: