Страница 38 из 126
Всех китайских солдат и офицеров монголы называли «гаминами» (от кит. гэмин — революция; отсюда же название созданной Сунь Ятсеном партии Гоминьдан). Ургинские власти были связаны с революционными группировками Южного Китая, поэтому на поступивший от них запрос, кто он такой и для чего явился в Монголию, Унгерн ответил, что он — монархист и воюет со всеми революционерами, где бы те ни находились и к какой бы нации ни принадлежали. О пополнении запасов продовольствия речи больше нет; второе письмо Чу Лицзяну — это уже ультиматум. В пересказе тех, кто его читал или, что вероятнее, близко к тексту знал содержание, Унгерн писал следующее: «Предлагаю немедленно сдаться мне и очистить Монголию от ваших войск. Всем сдавшимся будет сохранена жизнь и дана возможность возвратиться в Китай. Ответ буду ждать в течение 3-х дней, а потом начну наступление и заберу Ургу».
Ответом было «предостережение», на этом переписка прекратилась. Китайские власти объявили Ургу на осадном положении, после семи часов вечера жителям запрещено появляться на улице. Всех китайцев, сидевших в тюрьме, но изъявивших готовность взять в руки оружие, выпустили и записали в солдаты. На их место стали сажать членов русской колонии, которые рассматривались теперь как пятая колонна противника.
Ещё во время своей переписки с Чу Лицзяном, не надеясь на успех, Унгерн начал готовиться к штурму. Одновременно он попытался наладить отношения с монголами, но пока что все контакты сводились к торговым операциям. Продавцы заламывали несусветные цены за лошадей, скот и фураж, а барон, чтобы расположить их к себе, платил втридорога, к тому же золотом. Наконец через две недели после прибытия на Барун дивизия снялась с лагеря и выступила в поход.
Позже, когда известия о первых боях за Ургу достигли Харбина, там поначалу отказывались верить, что монгольскую столицу штурмует не кто иной, как Унгерн. Газеты утверждали, что это «утка» советской пропаганды. Печатались поступившие из «достоверных источников» сообщения, будто под Ургой действуют партизаны эсера Калашникова, который после ссоры с большевиками ушёл из Иркутска в Монголию. Вскоре, однако, не осталось сомнений, что войска, осадившие священный город Богдо-гэгэна, и есть вынырнувшая из небытия Азиатская дивизия.
3
Первый удар Унгерн решил нанести по Маймачену — столичному пригороду, населённому исключительно китайцами. Здесь жили чиновники, коммерсанты, офицерство, размещались канцелярии, казармы, банки, конторы и склады крупных торговых фирм. Единственный из посёлков, составлявших городской конгломерат, Маймачен был обнесён глинобитной стеной с воротами. На ночь они запирались по сигналу чугунного гонга со сторожевой башни, но стену давно не ремонтировали, во многих местах она зияла проломами, и захватить эту средневековую крепость было, в общем-то, несложно.
Перед штурмом дивизия разделилась на две группы. Одну возглавил Унгерн, другую — его ближайший помощник, генерал Резухин. В ночь на 27 октября 1920 года он с тремя сотнями занял возвышенности к востоку от Маймачена и утром завязал перестрелку с китайцами. Она продолжалась целый день, но вторая группа наступать не могла; Татарский полк отстал и прибыл только поздно вечером. Тут же, не дожидаясь рассвета, Унгерн с шестью сотнями и тремя пушками двинулся к Маймачену с севера. Когда, по его расчётам, вышли в нужное место, он указал артиллеристам позицию и скомандовал дать залп. Кругом царила кромешная тьма, никто не понимал, где противник и куда нужно стрелять. «Капитан Попов подлетел к барону и попросил распоряжения о том, в каком направлении и по какой цели открыть огонь, — вспоминал Князев. — В ответ на вопрос Унгерн протянул руку, будто бросил её, в ту сторону, куда напряжённо смотрел, силясь преодолеть взором охватывавший его со всех сторон мрак. “Туда”, — приказал он со свойственной ему лаконичностью. Ночное небо прорезалось длинными вспышками орудийных выстрелов. Вслед за тем гранаты гулко громыхнули где-то внизу; звуки разрывов многократным эхом прокатились по невидимым горам».
Прошло время, китайцы не реагировали на обстрел. Напрашивалось подозрение, что их тут нет, что в темноте отряд заплутал в сопках. Не в силах вынести неизвестности, Унгерн в полном одиночестве, как всегда, поскакал на разведку. Идея была не из самых удачных, вдобавок он плохо представлял, где, собственно, находится Маймачен.
Стояла непроглядная октябрьская ночь, безлунная и беззвёздная. Часа три Унгерн носился на своей Машке по совершенно не знакомой ему местности, безуспешно разыскивая сначала китайцев, потом — Резухина и, наконец, свой собственный отряд. В конце концов он всё-таки выбрался к крепостной стене, поехал вдоль неё и даже каким-то образом умудрился проникнуть в город и наткнулся на часового. Тот поднял тревогу, но Унгерн сумел ускакать.
Он ещё не успел вернуться к потерянному им «войску», как китайская пехота, в темноте скрытно подобравшись к разбредшимся среди сопок казакам, бросилась в атаку. Конница отступила без больших потерь, но из трёх пушек удалось вывезти всего одну. Капитан Попов, командир батареи, до последней минуты вёл огонь картечью, был ранен и зверски добит победителями.
Батарейцы в страхе ожидали репрессий, но их не последовало. Барон, видимо, сознавал свою вину. Артиллерист, под носом у китайцев снявший с одной из брошенных пушек прицельные приспособления, даже получил награду. Зато на следующий день Унгерн выместил ярость на русских колонистах из посёлка Мандал в 40 верстах от Урги. Все, кто отказался добровольно поступить к нему на службу, были расстреляны, их дома сожгли[79].
Осаждённые использовали передышку, чтобы укрепить оборону. В штабе Чу Лицзяна имелись офицеры, окончившие академию германского Генерального штаба, теперь они получили возможность применить свои познания на практике. Были отрыты окопы, оборудованы пулемётные гнёзда и позиции для артиллерии. У китайцев было до сорока орудий, в том числе горные, и несколько десятков пулемётов; Азиатская дивизия могла противопоставить им одну пушку и один пулемётный взвод. По численности она уступала столичному гарнизону в лучшем случае вдесятеро.
Ургу занимала многотысячная, хорошо вооружённая и экипированная армия со штабами, автомобилями и полевыми телефонами, а под командой Унгерна было не более восьми сотен оборванных полуголодных всадников с ограниченным запасом патронов, тем не менее утром 2 ноября он вновь подошёл к столице Халхи. В строй поставили всех нестроевых и всех раненых, способных держаться в седле.
Теперь, оставив Маймачен в стороне, Унгерн повёл атаку с северо-востока, со стороны горы Мафуска. Первый приступ был отбит, тогда он с несколькими сотнями незаметно выдвинулся к центральным кварталам по руслу речки Сельбы, притока Толы, но выбраться из речной пади оказалось нелегко, гребни соседних сопок были прикрыты окопами. Китайцы встретили наступающих огнём. Сотни спешились, начались сменяющие одна другую изнурительные атаки.
Унгерн обычно находился в гуще боя, что приносило пользу отнюдь не всегда. Увлёкшись, он часто переставал контролировать ход сражения в целом, и тогда общее руководство осуществлял Резухин. Скорее всего, так обстояло и на этот раз. Кто-то объяснял храбрость барона воздействием наркотиков, кто-то — «мистической верой в своё призвание». Он появлялся в самых опасных местах, причём без оружия, с одним лишь неизменным «ташуром» в руке. Толстая рукоять этой специфической монгольской плети служила ему средством воздействия на подчинённых. Ни шашки, ни револьвера Унгерн не носил, но не в качестве буддиста, как полагали некоторые, а из опасения в гневе пристрелить или зарубить кого-нибудь из своих. Это следовало из его же слов, хотя было мнение, что он «бравирует своей безудержностью». Безоружный, Унгерн острее ощущал и нагляднее демонстрировал собственную исключительность, служившую ему самой надёжной защитой. Иногда, правда, на поясе у него висела пара ручных гранат, чтобы отбиться в случае внезапного нападения.
79
В этот же день по Урге прокатилась волна грабежей в русской колонии. Китайские солдаты врывались в дома под предлогом обыска с целью обнаружения оружия и забирали все, вплоть до посуды и полотенец. Грабежи продолжались, пока не вмешался американский консул Мильсен. Многие русские были обязаны ему спасением и в последующие месяцы осады.