Страница 37 из 126
Версию о том, что он следовал приказу Семёнова, культивировал прежде всего сам атаман. Бесспорно, идея принадлежала ему, но потом он от неё отказался, бросив на произвол судьбы, разве что после взятия Урги присвоил ему чин генерал-лейтенанта. Поступавшие от него инструкции Унгерн не только не исполнял, но оставлял без ответа. Доходило до того, что офицеры, приезжавшие в Монголию с письмами от Семёнова, не передавали их барону, страшась его гнева.
Согласно другой версии, распространяемой советской пропагандой, но имевшей сторонников и в эмиграции, Унгерн был японской марионеткой. Однако никому не удавалось внятно объяснить, с какой целью кукловоды послали его в Монголию. Высказывалась, правда, мысль, что японцы, ведя двойную игру, хотели дать Чжан Цзолину, своему ставленнику, возможность победить это тряпичное чудище и предстать перед всем Китаем в ореоле национального героя, но гипотеза кажется маловероятной в силу её чрезмерной изощрённости. Авторы подобных концепций сами начинают верить в них не раньше, чем сведут концы с концами. Находясь в Монголии, Унгерн никаких связей с японцами не поддерживал, а командир Японской сотни, капитан Судзуки, сбежал от него ещё до взятия Урги. На допросах и на суде Унгерн с несомненной искренностью отрицал, что действовал «под покровительством Токио».
Третья версия гласила, что он двинулся на Ургу по приглашению Богдо-гэгэна, просившего о «содействии в изгнании китайцев для его воцарения». Якобы его посланцы побудили барона отказаться от движения на Троицкосавск и повернуть к монгольской столице, но тогда непонятно, почему монголы начали помогать ему далеко не сразу. Гораздо более правдоподобны известия, что первый представитель хутухты прибыл к Унгерну уже под Ургой. Такое приглашение могло бы исходить от группы князей, если Унгерн встречался с ними на Долон-Норе, хотя, скорее всего, на этом совещании он всего лишь пытался вдохнуть жизнь в умирающее панмонгольское движение.
Наконец четвёртое, самое бесхитростное объяснение дал один из офицеров Азиатской дивизии: «Метания затравленного зверя».
Это тоже не вся правда, а только часть её. Унгерн метнулся на тот путь, который мысленно проходил не раз. Роль освободителя Монголии от китайских республиканцев, восстановителя монархии, защитника буддизма, гонимого революционерами-атеистами, давно имелась в его репертуаре, но раньше дело не шло дальше репетиций. Теперь предстояло сыграть её при полном зале.
2
До конца октября 1920 года ни в белом, ни в красном Забайкалье, ни в Харбине никто не знает, где находится Азиатская дивизия или то, что от неё осталось. В течение нескольких недель, если судить по газетам, Унгерн появляется одновременно в разных местах, удалённых друг от друга на сотни километров. Проносится слух, будто он занял Троицкосавск, захватил там десять пудов приискового золота и триумфальным маршем движется в сторону Байкала. Публикуются мифические сводки с забайкальского театра военных действий: якобы красные в панике эвакуируют Верхнеудинск и даже Иркутск, к Унгерну присоединяются разочаровавшиеся в советской власти партизанские вожаки, буряты, старообрядцы.
Особую радость вызывает известие, что золото, захваченное им в Троицкосавске, было не приисковым, а в слитках, и предназначалось для отправки Юрину-Дзевалтовскому, известному большевику и послу ДВР в Китае. Русские беженцы ненавидят этого бывшего гвардейского поручика, чьё появление в Пекине вместо старого посла, князя Кудашева, означало конец их прежнего статуса: отныне они становятся совершенно бесправны. Высказываются радужные предположения, что теперь вся дипломатическая деятельность большевиков, основанная на подкупе китайских чиновников, будет сильно затруднена.
В свою очередь, советские газеты объявляют Унгерна разбитым наголову, а его дивизию — полностью уничтоженной. Тем самым снимается вопрос, куда на самом деле исчез бешеный барон. Если даже он жив, это не имеет значения; называемое число 700 пленных свидетельствует, что Азиатская дивизия перестала существовать.
Тем временем партизанские армии покидают свои таёжные базы и переходят в наступление. И белым, и красным уже не до Унгерна. Чита капитулирует, Семёнов еле успевает вылететь из неё и чудом добирается до Даурии на неисправном аэроплане[78]. Собственно атаманские части спокойно уходят в Китай, а каппелевцы, расположенные на самых опасных участках, с боями прорываются к границе. Взорваны, чтобы не достались красным, или навсегда покидают Забайкалье, чтобы в Китае истлеть на станционных тупиках, бронепоезда «Грозный», «Резвый», «Справедливый», «Отважный», «Повелитель», «Истребитель», «Мститель», «Атаман», «Всадник», «Семёновец», «Генерал Каппель». Им на смену идут «Ленин», «Коммунист», «Стерегущий», «Красный орёл» и «Красный сокол», «Борец за свободу» и «Защитник трудового народа».
К войне все привыкли, как привыкают к плохой воде или хронической болезни. Накануне падения Читы там проходит очередной футбольный матч; на сцене Мариинского театра, где два года назад Неррис бросил бомбу в Семёнова, идёт премьерный спектакль по пьесе Мережковского «Павел I». Сходство между её главным персонажем и Унгерном могли подметить уже тогда. «На троне душевнобольной монарх, страдающий манией величия, перешедшей затем в безумие», — пишет рецензент газеты «Наше слово». Как недостаток спектакля отмечается излишняя комичность императора в актёрском исполнении — нарочито выпячены его смешные, жалкие черты. Может быть, тут не обошлось без намёка на Унгерна, над которым теперь можно и посмеяться.
В эти дни на газетные полосы вновь проникают слухи о нём. Кто-то уверяет, что его конница от Акши устремилась на север, чтобы перерезать Транссибирскую магистраль, тогда красные не смогут использовать её для переброски войск с запада. Другие, напротив, рассказывают, будто на станции Маньчжурия видели его переодетым в штатское, и если прекратил сопротивление этот человек, известный своей непримиримостью, значит, конец бесповоротен.
Между тем Унгерн стремительными переходами идёт вверх по притокам Онона. Лишние винтовки, взятые в расчёте на добровольцев-монголов, розданы на руки. Обоз сокращён до минимума, в нём только скудный запас муки, снаряды для трёх оставшихся пушек и по 150 запасных патронов на всадника. Нет ни палаток, ни тёплого обмундирования, хотя стоит октябрь, ночами температура опускается ниже нуля. Эта странная для Унгерна непредусмотрительность лишний раз говорит о том, что с самого начала похода он нацелился на монгольскую столицу и рассчитывал на трофеи.
Чтобы создать впечатление большого войска, во время переходов приказано двигаться по двое в ряд. Вокруг немало невидимых глаз, а при таком построении растянувшаяся по степи конная колонна издали кажется многочисленнее. Для перевозки пулемётов у монголов позаимствовано древнее как мир, но слегка усовершенствованное транспортное средство. На оси с колёсами от тарантаса устанавливали сколоченную из досок платформу с «максимом» или «кольтом», к ней крепили дышло, к дышлу прикручивали ремнями поперечную длинную палку («давнур»), которую двое всадников клали на передние луки сёдел и тащили за собой это нехитрое сооружение.
Через две недели, перевалив через Бархе-Дабан, Унгерн разбивает бивак в долине Барун на речке Тэрельдж при впадении её в Толу, примерно в 40 верстах к востоку от Урги. Поблизости находится ставка хошунного князя Ван-гуна по прозвищу Толстый Ван, Унгерн надеется через него завязать сношения с другими князьями. Отсюда он отправляет генералу Чу Лицзяну, начальнику столичного гарнизона, письмо с требованием впустить его «со всем войском» в город, ибо ему необходимо пополнить запасы продовольствия по дороге к русской границе.
Впоследствии на этом основании пытались доказать, будто он по-прежнему стремился воевать исключительно с большевиками и поневоле вынужден был штурмовать Ургу, чтобы проложить себе путь к рубежам Советской России. Многие его офицеры придерживались того же мнения, но лишь потому, что Унгерн никого не посвящал в свои планы. Его письмо — скорее дань условностям перед объявлением войны, чем декларация истинных намерений.
78
Этот полёт запечатлён в псевдонародной песне, сочинённой неизвестным партизанским поэтом: