Страница 12 из 14
Король Оенгус очень мало говорил, но умел очень хорошо слушать. Принцесса Имоджен, которой в силу её положения не было кому излить душу, и сама не заметила, как многое открыла этому, по сути, совершенно чужому, незнакомому человеку. Он спросил её об игре в мальчика, а она рассказала ему о своём одиночестве, о своих взаимоотношениях с отцом…
«… Папа хотел сына, а родилась я. А мама умерла. Вокруг меня были слуги, няньки, фрейлины. Родителей только не было. Папе было всё время не до меня. Я не помню, когда я начала играть в мальчика. И почему. Может, чьи-то разговоры о желании короля иметь сына подтолкнули к этому. Я только помню, как требовала, чтобы меня одели в брюки, и дулась, когда заставляли одеть платье. Бегала, лазала по деревьям, стреляла из лука, скакала на лошади. И всё это старалась сделать лучше всех. Очень старалась. Ради отца. Чтобы он не жалел, что у него есть дочь и нет сына. Потом как-то это переросла. Полюбила наряжаться. Занялась пением и рисованием. Ударилась в чтение. Мне кажется, что отец этого даже не заметил. Иногда возвращалась к облику Тэмхаса. Так я себя назвала – Тэмхас, Тэм, близнец. Возвращалась, когда хотелось похулиганить или кого-нибудь разыграть. Как в Инверслиде, например. Видели бы Вы, как паниковала графиня Фанси, – опять захихикала Имоджен, – когда я разгуливала по замку Аонгуса в мальчиковом наряде!
На войне вот моя игра очень пригодилась. Варвары нещадно убивали мужчин, а девушек и женщин охотно брали в рабство. Пошёл слух, что их вождь намерен взять в жёны всех принцесс, которых удастся пленить, чтобы утвердить свою власть над захваченными территориями не только огнём и мечом, но и супружескими узами. Ну, а участь остальных, титулами пониже или вообще без титулов, понятно была какая. Слух оказался верным. Только вот в плен вождю удалось заполучить только двоих. Одни предпочли умереть, другим удалось скрыться. Отец сам мне велел переодеться мальчиком и отправил к дальним родственникам мамы. Пожалуй, это было в первый и в последний раз, когда я почувствовала, что он меня любит, что заботится обо мне. Сам, а не через слуг. Как отец, а не как король. Может быть, я всё это придумала, потому что так хотелось быть любимой. А, может быть, он и любил, только проявить свои чувства не умел. Или не успел… Так или иначе, но я буду хранить эти знаки его любви вечно…
А насчёт того, чтобы спрятаться у родни, я решила по-своему. Решила пробираться в Инверслид к королю Аонгусу, чтобы воевать в его войске. Но прямых дорог во время войны нет, а пока кружила, обросла ещё ребятишками. Потом крестьян встретили, прятавшихся в лесу. Так, постепенно, и сложился партизанский лагерь. И ведь никто не догадывался, что я девушка. Только матушка Эдме догадалась. Но она у нас не сразу появилась, а гораздо позже. Мы к тому времени уже вовсю занимались спасением наших воинов. Из мелких пацанов создали отряд разведчиков. Они шныряли по округе и разнюхивали, где что творится. В станах варваров подслушивали, за перемещением королевских отрядов следили. Никто на мальчишек внимания не обращал, война многих детей сиротами сделала. Крутятся под ногами в поисках пропитания, ну, и Бог с ними, лишь бы не мешали. А с подростками постарше мы искали и вытаскивали с поля боя раненых. После того, как варвары-мародёры уйдут, конечно. Как же было горько видеть, как они добивают ещё живого человека! До крика, до боли! Везло тем, кто под кучей тел находился. А кто открыто лежал, да ещё если на нём украшения какие-нибудь находили, того, без вариантов, убивали.
Матушка Эдме меня не выдала. Мне кажется, что ещё знахарь наш догадывался. Но они молчали, и я молчала…»
Мысли принцессы опять вернулись к войне, а король Оенгус думал о своём. О том, на что его натолкнул рассказ Имоджен об отце, об их взаимоотношениях. О своей дочери, Оайриг. О своих с ней взаимоотношениях…
24 – в переводе – «уважаемая»
25 – в переводе – «фантазия, желанная, склонность, прихоть»
26 – мера длины, равная 1,6км
17
Где же её последнее письмо? Это – не то. В этом она сообщает о своём согласии признать бастарда своим сыном. Как она тут выразилась? «…разрешила королю окропить своим семенем чрево другой женщины ради продолжения королевского рода Инверслида». Весьма изящное объяснение измены мужа и оправдание собственной бесплодности…
Но так он думал тогда. Когда получил это письмо. И когда был ещё жив его сын – Ноэс27. Он со злорадством сохранил это письмо, в расчёте, что когда-нибудь, когда король Стифен передаст трон своему бастарду – Аонгусу, оно послужит доказательством незаконного происхождения последнего, и власть в Инверслиде вполне может оказаться в его руках или в руках Ноэса, как его законного наследника. Но судьба распорядилась иначе…
Вот оно, её последнее письмо! И эти строчки, которые тогда его разгневали, а сейчас – больно ранят каждым словом… «для нас с братом Вы всегда были, прежде всего, королём, а не отцом. Мы с Ноэсом держались друг за друга. Мы вдвоём ощущали себя семьёй. Ни матушка, выносившая нас в своём чреве, тихая, запуганная женщина, задавленная Вашим величием, вечно о чём-то молящаяся, не смеющая ни приласкать нас, ни поговорить с нами. Ни, тем более, Вы – громовержец без единого слова, которому достаточно было только взгляда, чтобы вопрос или просьба застывали невысказанными на устах не только Ваших подданных, но и собственных детей…»
Как же он, Оенгус, разгневался, когда получил это письмо! Как посмела она, неблагодарная дочь, высказывать ему этот вздор?! Да ещё и за брата, тело которого не успело остыть в могиле! Но сейчас, когда он уже смирился с болью от потери сына, сейчас, когда и Оайриг уже давно нет среди живых, сейчас, когда и его земной путь подходит к завершению, сейчас ему хочется… Нет! Не поспорить с дочерью! И не оправдаться… Хочется разобраться…
«… Но Вам и этого оказалось мало! Вы отобрали у меня Ноэса. Вы сделали из него своё подобие – холодного, бездушного будущего правителя, убив в нём всё человеческое. И этого я не прощу Вам никогда!» Тогда ему не нужно было её прощение, эти слова вызвали в нём только презрение.
«Есть только одно, за что я Вам буду благодарна до конца моих дней – Вы не стали препятствовать моему браку со Стифеном. Посчитали его достойным руки Вашей дочери. И этим сделали меня счастливейшим человеком! В его замке я почувствовала себя дома. В его объятиях я ощутила себя любимой! С ним и нашим сыном Аонгусом я обрела семью! Он, мой дорогой и любимый супруг, научил меня любить мужчину, который, будучи королём, остался человеком. Он подарил мне радость материнства. Учит меня быть матерью, учит любить своё дитя. Вы, вероятнее всего, посчитаете меня сумасшедшей, прочитав эти строки…» (Так оно и было, он, действительно, посчитал тогда, что Оайриг сошла с ума.) «Да, пусть Аонгус не был выношен в моём чреве, но он – мой сын, мой родной сын! Только вот стать ему матерью, мне ещё учиться и учиться. Учиться проявлять свою любовь, не стесняться того, что есть внутри, но что так сложно показать наружу. Что может быть естественнее любви? Она впитывается с молоком матери, она крепнет в кругу семьи. Но если этого не было, как у меня? Как у Ноэса? Ах, если б Вы знали, как тает моё сердце, когда я прихожу ночью в покои моего дорогого мальчика и любуюсь им, спящим. Глажу его лоб, целую волосы. И как горько мне, когда при свете дня не могу переступить через Ваше суровое воспитание, чтобы просто обнять его! Желаю Вам, чтобы когда-нибудь, хотя бы отдалённо, любовь коснулась Вашего сердца. Только в любви человек обретает счастье»
Если бы тогда король прочёл до конца эти строки, он бы в гневе разорвал письмо, а так он просто бросил его в шкатулку, присоединив к первому, как ещё одно доказательство несостоятельности притязаний Аонгуса на трон Инверслида. Хотя своего прямого наследника – сына, к тому времени уже потерял. А через пять лет потерял и дочь – Оайриг. Дочь, с которой не общался после появления на свет Аонгуса. Дочь, сердце для которой не открыл на похоронах сына. На похороны которой не поехал, чтобы проститься. Простить и попросить прощения самому.