Страница 25 из 26
– Стойте.
Ответа не последовало. Ромашка беспокойно задергалась.
– Стойте! Куда вы меня везете?
– Тише. Не кричите, – произнес над нею сухой женский голос. – Вы в безопасности. Не кричите, все будет хорошо.
С нее сняли ткань, а потом и повязку с глаз. Вокруг все было ослепительно белым, несколько человек в белых же халатах стояли рядом с каталкой, глядя на девушку так, как смотрят на подопытное животное в лаборатории: сдохнет или нет?
– Где я? – тут же спросила Ромашка.
– Вы в больнице, – ответил мужчина лет сорока, очень полный, со слипшимися на потном лбу завитками темных волос.
"Врач", – решила девушка. Этот врач ей не понравился: в его улыбке и прищуре маленьких, поросячьих глаз было что-то очень нехорошее, даже отвратительное.
– Развяжите меня.
– Не положено.
– Почему?
– Вас развяжут позже, когда доставят в палату.
Ромашка не удивилась, только подумала отстраненно: "Уж не в психушку ли я попала?" И, как это ни обидно, оказалась права.
Ей отвели палату с большим окном, забранным частой решеткой. Две рослые широкоплечие санитарки выкупали и переодели Ромашку, будто она не могла всего этого сделать самостоятельно. Девушка чувствовала себя едва ли не хуже, чем на допросе, но терпела молча. Когда ее, наконец, оставили одну, Ромашка подошла к окну.
Внизу, с высоты шестого этажа, она видела дворик, окруженный сплошной стеной, за которой тянулась улица и ряд одинаковых серых домов. Их окна смотрели прямо на больницу. "Когда вечером включат свет, – подумала Ромашка, – можно будет позвать на помощь. Конечно, меня не услышат, но ведь увидят!"
Но, поразмыслив немного, девушка обругала себя за ту же наивность, которая была присуща Мирославу и поначалу так ее раздражала. На помощь никто не придет. А если и вызовут полицию – так она ведь только что оттуда.
Дверь открылась. Дородная санитарка принесла еду и вышла, щелкнув замком. Еда оказалась невкусной, но сытной. Веки отяжелели, мысли снова стали вялыми. "Снотворное подмешали, сволочи", – успела подумать Ромашка, прежде чем свернуться калачиком под одеялом и уснуть.
Наутро желудок вновь потребовал еды, но Ромашка к завтраку не притронулась. Это не осталось незамеченным. Вскоре в палату явились те же две женщины и врач, которого девушка видела накануне.
– Отчего же вы не кушаете? – почти ласково спросил он.
– Не хочу.
– Почему не хотите?
– Просто не хочу.
– Так, так... – врач прищурился, его глаза превратились в две узкие щелки. – Но вы ослаблены, истощены. Вам надо хорошо питаться.
Ромашка промолчала.
– Вы очень больны. Вам надо поправляться. – Он говорил короткими фразами, но сильно растягивал слова. – Если не будете кушать, откуда у вас возьмутся силы?
– Чем же я больна? – поинтересовалась Ромашка.
– У вас тяжелая форма помутнения рассудка.
Девушка недоверчиво хмыкнула. Некоторое время в палате царило молчание, потом врач произнес:
– Вы уверены, что не хотите кушать?
– Уверена.
– Ну, хорошо. Если не хотите – мы вас силой кормить не будем. Просто уколем вам витамины...
Врач выглянул за дверь, и в палату вошел молодой медбрат со шприцом в руке. Девушка испуганно сжалась.
– Не надо!
Ее возражений не слушали. Санитарки схватили ее под руки да скрутили так ловко, что Ромашка почти не могла двигаться. Она лишь слабо дергалась, чувствуя, как игла легко входит в кожу. Медбрат ругался вполголоса, но дело сделал. И тут санитарки совершили ошибку: разжали руки.
Ромашка – и откуда силы взялись? – вывернулась, проскочила между женщин и бросилась к двери, а когда на ее пути оказался врач – сшибла его с ног.
Ее так и не смогли успокоить. Ромашка металась как бешенная, не чувствуя ударов, и если кто-либо мог сомневаться в ее "помутнении рассудка", теперь она была и впрямь похожа на буйнопомешанную. Но укол подействовал, девушка вдруг почувствовала, что тело перестает ей подчиняться. Она обмякла, опустилась на пол. Санитарки перенесли ее на кровать, туго привязали за руки и ноги матерчатыми ремнями, потом вышли вслед за врачом и закрыли дверь. А Ромашка осталась в палате одна и лежала неподвижно, безразлично глядя в потолок.
За окном сменялись день и ночь, в палате включали и выключали свет. Ромашке почти не разрешали вставать, только изредка две дюжие санитарки отвязывали ремни и водили девушку в туалет. Порой Ромашке казалось, что все это происходит не с ней, она наблюдала за происходящим отстраненно и безучастно. Поначалу, когда медбрат приходил делать ей уколы, она дергалась и пыталась помешать ему, но в итоге осознала тщетность этих попыток. Да и препараты делали свое дело, убивая волю.