Страница 134 из 139
Я счастлив, что судьба не обошла меня его дружбой. Мы дружили семьями. Мечтали получить рядом дачные участки, чтобы почаще видеться в свободное время. Я питал к нему самые нежные чувства. Непосредственный, в чём-то очень наивный, большой ребёнок! Всем верил, ко всем был расположен... Он ценил в людях то, что сам раздавал им столь щедро».
Забота о ближних была для Боброва на первом плане. В 1945-м из Англии помимо двух камышовых тростей, из которых они с Бабичем сделали клюшки, он привёз электрический утюг в подарок сестре и слуховой аппарат, необходимый племяннице.
А в 1954 году во время чемпионата мира в Стокгольме Всеволод по просьбе кого-то из друзей купил распашонки для новорождённого. За этим занятием его застал шведский фотокорреспондент, и в одной из газет появился снимок, подпись под которым гласила, что Бобров проявляет заботу о своём первенце...
Жена брата Любовь Гавриловна Дмитриевская рассказывала, что Всеволод из загранпоездок её дочери Лиде (назвали её в честь матери братьев Бобровых), которой он доводился и крёстным, привозил кучу всяких костюмчиков, платьиц, туфелек.
Она вспоминала: «Когда родилась моя дочь — а жили мы тогда в Одинцове, под Москвой, Сева поехал в Елоховскую церковь, договорился со священником, привёз его на своей машине к нам в Одинцово, и тот в нашей церкви крестил мою дочь. А Сева был крёстным отцом. А потом сам же батюшку отвёз на машине домой, и тот уезжал от нас уже очень весёлый...
Сева был верующим человеком. В церковь не ходил, но в существование Бога, в загробную жизнь верил и относился к этому очень серьёзно.
А в жизни земной был оптимистом. Компании очень любил, всегда был весел, остроумен. Но вот в хоровых пениях не участвовал никогда.
Умел пить. Когда он чувствовал, что выпил уже достаточно, на какое-то время питие прекращал — пропускал один-два тоста. А потом снова пил наравне со всеми. Мы в таких случаях говорили, что у Севы открылось второе дыхание».
Бобров тщательно следил за одеждой, старался выглядеть элегантно (и в этом тоже сказывался пример Аркадьева), на его статной фигуре костюм сидел безукоризненно. А довершала внешний облик во все времена кепка. Он шил их на заказ у старого мастера в Столешниковом переулке. Только в сильные морозы надевал пыжиковую шапку, других не признавал. С малых лет «бобровская» кепка заказывалась и сыну Мише.
Ради друзей Всеволод был готов на всё. «У меня вообще было такое ощущение, — говорила Елена Боброва, — что Сева просто ждал случая помочь кому-либо. И тут же откликался на просьбу, когда к нему обращались».
Всеволод постоянно заботился о давнем друге и партнёре Владимире Дёмине, который с годами всё больше опускался. К тому же Дёмин заболел туберкулёзом. С помощью Боброва его устроили на лечение в хороший туберкулёзный санаторий, находившийся в подмосковном Пушкине, где лечился в 1920 году отец Всеволода. Но, к сожалению, Дёмин относился к советам врачей беспечно, часто нарушал режим, что привело к летальному исходу.
Если Дёмин был близким другом, то многолетний капитан тбилисского «Динамо» Автандил Гогоберидзе среди таковых не значился. Но когда Гогоберидзе после автокатастрофы оказался прикован к постели и мог общаться с окружающими только взглядом, Всеволод Михайлович в первый же приезд в Тбилиси навестил товарища по спорту.
Когда Гогоберидзе увидел Боброва, из его глаз потекли слёзы. Человек чувствительный, Всеволод Михайлович и сам прослезился. Он обнял несчастного, вытер его слёзы и несколько часов просидел рядом, пытаясь своими рассказами хоть немного отвлечь того от невесёлых мыслей.
Близкий друг Боброва Евгений Казаков рассказывал о тёплых его чувствах к Эдуарду Стрельцову: «У них были какие-то особые отношения. Эдик к Михалычу относился как к отцу, всегда на “вы”, всегда “Всеволод Михайлович”, а Сева к нему — как к сыну: обнимет за плечо, прижмёт к себе, и Эдик понемногу оттаивает. Он в то время особенно нуждался в поддержке — после возвращения из лагеря. И Михалыч ездил его смотреть, когда Эдика ещё и за дубль не ставили — он играл за вторую, за первую клубные команды. И всегда дождётся конца игры, подойдёт к Эдику, поговорит с ним, подбодрит...»
Валентин Бубукин поделился наблюдением: «Я видел, как Всеволод Михайлович не жалел кровные фунты для угощения друзей, у которых и у самих валюта была в кармане. Это впервые я был с ним не то что на одной ноге, но, по крайней мере, не на разных полюсах. В пятьдесят седьмом году меня взяли на усиление ЦДСА в турне по Англии. И в баре за виски постоянно расплачивался Бобров. А я тогда, хоть и был обладателем Кубка, ходил за ним по пятам и хотел быть во всём похожим на него. Он ратиновое пальто купил за пятнадцать фунтов, и я себе такое же. Он присмотрел для Саниной шубу, и я в том же отделе Зое заказал. Кепку шил, как у него».
Не Саниной та шуба предназначалась...
Елене Николаевне запомнился такой случай: «Всеволод Михайлович очень ценил и любил тех, с кем играл. С особым трепетом и нежностью он вспоминал своих ленинградских партнёров, вообще ленинградский период. По-моему, он город на Неве любил больше, чем Москву.
Очень он волновался перед памятной игрой ветеранов Москвы и Ленинграда, которая состоялась, если не ошибаюсь, в 1967 году. Я поехала на стадион вместе с Севой. Был очень жаркий день, трибуны забиты до отказа. Никто не ожидал, что матч футбольных ветеранов вызовет такой громадный интерес, в летний выходной, когда москвичи всему прочему предпочитают дачные огороды.
Ворота ленинградцев защищал известный голкипер Леонид Иванов. Он вышел на поле в той — жуткой! — форме, что была в моде перед войной: свитер грубой вязки, трусы ниже колен, кепочка-блин. Смех, да и только! Но играл отлично.
Был у него могучий стимул: уж очень не хотел пропустить гол от Боброва, игравшего за Москву. Он то и дело посматривал в сторону Севы, поднимал вверх кулак с кукишем, который Боброву предназначался. И реплики громкие пускал: “Во, Севка, ты меня достанешь!”
Но за две минуты до конца матча Бобров забивает ему мяч. Иванов катается по земле, стучит по ней кулаком и стонет в отчаянии: “Ох, чёрт, всё-таки он меня достал!” Сыграли, кажется, вничью и почти сразу после финального свистка разразилась могучая гроза. Красивый получился день. Мы поехали провожать ленинградцев на вокзал. Когда поезд отошёл от перрона, я поняла, что это один из самых счастливых дней в Севиной жизни. Без всякого преувеличения».
В ЦДКА Бобров никогда не был капитаном, но являлся лидером неформальным. После игры футболисты любили собираться в питейной «точке» или у Боброва дома. С одной стороны, это было удобно — он долго оставался холостяком, но более важным являлось то, что Всеволод был человеком с открытой душой.
Хозяйствовала тогда много лет жившая в квартире Всеволода старшая сестра Антонина. Баловал сына гостинцами — маринованными грибами и вареньем — отец Михаил Андреевич. Все дары немедленно выставлялись на стол.
Гостеприимство в доме Боброва стало традицией.
Елена Боброва рассказывала: «Гости в нашем доме могли быть в любое время суток. К Севе приходили самые разные люди. Понятие “гость” для него было священным. А зная его удивительную способность располагать к себе, можно представить, сколько их побывало в нашем доме...
Многие приходили к нему со своими болями и проблемами. Не считаясь ни с какой субординацией и табелем о рангах, Всеволод Михайлович открывал любые двери, спорил, убеждал и настаивал. Для своего товарища он мог сделать всё. Но пойти куда-нибудь просить что-нибудь для себя...
Если бы не моё близкое знакомство с председателем Спорткомитета Павловым, мы вряд ли получили бы теперешнюю трёхкомнатную квартиру. Всеволод переезжал-то сюда с неохотой. Ему было вполне достаточно старой, двухкомнатной. Но у нас уже было двое детей. Эту квартиру мы получили тогда, когда Сева был за океаном».
Среди поклонников Всеволода Боброва было много деятелей искусства. Один из них — болельщик ЦДКА поэт Константин Ваншенкин. В его «Воспоминаниях о спорте» есть и такое: «Композитор Ян Френкель почувствовал тягу и симпатии к команде в конце войны, но не только потому, что был солдатом, а благодаря поразительной игре молодого Боброва».