Страница 31 из 91
Сергей аккуратно прикрыл за собой дверь на кухне, что б какой-то нелепый сквозняк не порушил его творение. Курили они в коридоре, сделанном в крыле лестничной площадки, на две квартиры. Когда Сергей протянул руку к входной двери, Алла, сидящая в комнате в кресле перед телевизором, спросила: "Не пора ли пообедать?" Он ответил: "Досматривай, после". И вышел из квартиры.
Трескачёв курил, сртяхивая пепел в пепельницу, сделанную из пивной банки, со срезанным верхом и закрученными в стружки-кудряшки, краями, думая, удастся ли ему уложить ещё девять коробков?
Пожалуй - нет.
И Трескачёву захотелось показать Алле свою башню, пока та не обрушилась. Этакое детское желание похвастаться.
Но войдя в квартиру, Сергей увидел открытую дверь на кухню, и на столе ни единой спиченки. Телевизор уж был выключен, и слышалось журчание воды в мойке. Появилась Алла с тряпкой в руке и принялась протирать стол.
- А-а... - пройдя на кухню и указывая рукой на чистую скатерть, Сергей, хотел спросить - "зачем?"
Но Алла перебила его пролепетав:
- Я спички на холодильник убрала.
Сергей посмотрел на холодильник. Там лежал поднос, в который была свалена спичечно-коробочная куча.
- Что, досмотрела телик? - спросил Трескачёв.
- Ага, - ответила беспечно Алла, повернувшись к плите с разогревающимся обедом. - Сейчас готово будет.
Всё правильно: не век же стоять башне на столе, который предназначен для тарелок с разогреваемым сейчас супом.
Всё правильно: он сказал - досматривай, после... Она досмотрела, и наступило - "после". А тут эти спички. Про них ни чего сказано не было.
Всё правильно: что это, в конце концов, за детский сад?
Это такая мелочь... Но эти мелочи - день за днём, день за днём, день за днём...
Когда Сергей, возвращаясь с магазина, приносил какую-нибудь буханку хлеба и молоко, он уж начинал опасаться, что Алла вот-вот назовёт его чемпионом. Потому, что глаза её восторженно горели, словно он сам умудрился за пятнадцать минут испечь этот хлеб и, отловив средь сугробов корову, надоить с неё пакет молока да заплатив получить сдачу.
Как-то он нелепо и не удачно пошутил: суп какой-то сладкий. И Алла, попробовав запереживала не на шутку, что, по-видимому, добавила в него сахар вместо соли. Сергей поспешил успокоить её, сказав, что пошутил. Тогда Алла ещё раз попробовала суп и удивилась: в самом деле - солёный.
А однажды он обнаружил, что к его ключам от квартиры прицеплен новый брелок. Точно такой же, как и был, в виде якорька. У прежнего кончик одной лапы был отломлен, но всё равно, брелок безотказно откупоривал пивные пробки. Алла же где-то купила точно такую же безделушку, поменяв старую, поломанную на новую, целую. Наверное, помня, как Сергей вздыхал иной раз, говоря про свой якорёк: да, были времена, когда он двумя лапами работал, но, вот, надломился от трудов непосильных.
Алла, безусловно желая сделать ему приятное, прицепила новый брелок к его ключам, а старый просто-напросто выкинула.
Всё понятно, она хотела, как лучше. Да только Сергею тот косолапый якорёк дорог был. Подаренный в шестнадцать лет пьяным в уматень другом.
Всё понятно - он не объяснил, что ему дорог именно этот, с отломленной лапой якорёк. Ну, или сделал это недостаточно внятно.
Да и вообще, пустяк это. Но, день за днём, день за днём, день за днём...
И вот наступило апрельское воскресенье, оказавшееся днём телевизионно-лентяечного инцидента. Трескачёв сидел вместе с Аллой в комнате. Она смотрела что-то по телевизору, он разбирал свой старенький будильник, начавший всё чаще и чаще останавливаться. Капризничал, прекращая тикать каждые минут десять, словно ожидая, когда его потрясут, словно желая, по-стариковски хоть как-то привлечь к себе внимание.
Сергей открутил два крепёжных винтика, снял два приспособления для перевода стрелок и, взявшись за прозрачный пластик, закрывающий циферблат, попробовал отделить его от корпуса - никак. Покрутил будильник в руке - нет, вроде, больше ничего не держит. Но вот Сергей заметил паз под циферблатом и, вставив в него отвёртку, попробовал поддеть - опять никак. Он нажал посильнее - и переусердствовал: от прозрачного пластика отлетел кусок с треть циферблата. Тогда Трескачёв в сердцах вскочил и, подойдя к окну, зашвырнул в открытую форточку переставшее тикать тело будильника. Тот полетел с пятого этажа и приземлился в чёрную проталину в конце захламлённого косогора, начинавшего свой спуск практически под самыми окнами дома. Сергей добавил красок в ещё тот вид из окна.
Сев обратно в кресло, он сказал Алле:
- Удивляюсь, как будильник так долго протянул. Я его раньше ронял регулярно и ничего, ходил. Наверное, он с тоски зачах: никто не роняет. Если б он мог передать последнюю волю, то непременно пожелал бы, чтоб его напоследок как следует уронили. Что я и сделал. Спи спокойно, дорогой товарищ. Твоё место в строю займут другие.
По телевизору началась реклама, и Алла захотела переключить канал. Она взяла пульт, который Сергей принёс с собой, перебираясь к ней жить. У них были одинаковые телевизоры, а у Аллы лентяйки не было.
И вот сейчас она захотела переключить канал - и ничего не вышло. Попробовала ещё - опять ничего. Тот же канал, с той же рекламой. Алла встала, вновь нажала на кнопку, отвела руку чуть в сторону - безрезультатно.
Тогда она подошла к форточке, и точно так же, как Сергей будильник, зашвырнула лентяйку на улицу.
Тут-то в голове Трескачёва что-то и щёлкнуло.
- Её место займут другие, - сказала Алла улыбаясь. - У меня скоро получка.
Сергей тоже улыбнулся, только совсем недобро, "может, следовало просто заменить батарейку?", однако Алла этого не заметила. У Трескачёва возникло ощущение дежа-вю. Вот так же, как с добрым утром, несколько лет назад, была выкинута его кассета со "SLAYER-ом".