Страница 20 из 91
Мы выпили по второй бутылке, пошли на третий заход. Прикуривали от плитки, потому как никто не хотел идти в магазин за зажигалкой (вот если б за пивом). Па-ма сказал, что теперь мы будем скидываться ему за электроэнергию.
- Хорошенькое дело! - возмутился я. - Из-за того, что у тебя, в зажигалке газ закончился ты хочешь, чтоб мы скидывались. Я лично не откуда скидываться не собираюсь.
В общем, опять разговоры ни о чём. Долго ли, коротко ли, а пиво всё выпили. Что ж, наша с Иннокентием, миссия, в этом доме, была выполнена и теперь мы, как тактичные люди, должны были оставить Па-му с Лизой, удалившись восвояси. И всё-таки, вот так вот просто, мы уйти не могли.
Я посмотрел на Иннокентия и прочёл в его глазах полное понимание. Он опустил голову и печально вздохнув сказал:
- Па-ма, к сожалению, нам нужны деньги, будь они неладны.
- Ну, не знаю...- Па-ма пытался быть ещё печальней. - Вообще-то мне самому надо кое-что приобрести.
- Ой, нам нужны такие деньги, что просто смех! - заверил Иннокентий. - Сто - сто пятьдесят.
Но Па-ма почему-то не засмеялся, услышав сумму, Нет. Он был, наоборот, преисполнен скорби.
- Через неделю, - вставил я почувствовав критический момент.
- Ладно, - выдохнул Па-ма, сдаваясь, и тут же напомнил, как будто я уже забыл обещание. - Через неделю!
- Базара-нет-о-чём-спитч-в-натуре-корешёк! - выпалили мы в одно слово, клятву Па-ме. Тогда он усмехнулся горестно и пошёл в комнату. Вернулся быстро, как в прошлый раз. Только вот с солнышком его никак нельзя было сравнить, ведь теперь в руках у него были деньги, которые нужно отдать. Сто рублей перекочевали в мой карман, после чего я сказал:
-Жадина!
Мы с Иннокентием поднялись и молча пошли в коридор, одеваться. Перед тем как уйти, мы сказали Лизе:
- Пока.
А Па-ме наказали, в полголоса:
- Ты береги её. Хрупкая она. - И, наконец, отправились восвояси.
А свояси нас встретили, как этого и следовало ожидать, всё тем же холодным ветром, да снежной крупой, безжалостно стегающей по лицу.
Перед нами были открыты двери всех магазинов города, торгующих спиртным, что ж, есть стольник - надо тратить, погода шепчет.
4.
В воскресенье я проснулся вечером. И ничего тут странного, потому что лёг, кажется, утром. Вот если б я тем же утром и проснулся, то было бы, действительно, странно. Стольник, который мы с Иннокентием взяли в субботу у Па-мы, был нашим первым, а значит не единственным в тот день займом. Да, суббота прошла лихо. Для начала курнули, и кто бы, что ни говорил после, а накрыло всех. Об этом можно судить хотя бы потому, что прикуривали мы всё время от плиты, и никто из нас четверых не додумался стрельнуть спичек у того же дяди Фёдора живущего на одной лестничной площадке с Па-мой.
Да, Па-ма был прав, сказав Лизе о том, что, когда мы курнём, в наших разговорах ничего не меняется. Неужели мы достигли нирваны? Нет. О какой нирване вообще могла идти речь после пятницы и субботы, с пивом и водкой, перетёкшей в воскресное утро, которое, иссохнув до трещин на губах обернулось вечером, жадно требующим, как ненасытный языческий божок, новых жертвоприношений.
Но стоило ли, ублажая его, гневить то, что где-то там, за тёмным горизонтом, уже начинало ворочаться. То, изначально существующее вне понятий поздно или рано, неотвратимое как рок, сонное и суетливое, разноголосое и многозвучное, дышащее вчерашним застольем и сегодняшней зубной пастой, являющееся обычно так не кстати. Неизбежное, зацикленное нечто, имя которому - два слова: утро понедельника.
Этим сказано всё.
Я щёлкнул ночником у себя над головой. По глазам резанул свет. В иное время его недостаточно, чтоб как следует осветить книжные страницы, а тут ...
Да-а, к понедельнику многое меняется. Например, к разбивающимся о дно кухонной раковины каплям воды, что срываются с крана, вдруг какой-то незримый шутник, подключает сверхчувствительный микрофон, а в твою голову, через усилитель, устанавливает динамики.
А неизвестно откуда берущаяся и неустанно тявкающая, как заведённая собачонка под окном. А бакланы! Что творит эта сволочь, летним, ранним утром понедельника, роясь в мусорных баках. А будильник, не приведи господи механический ...
...Похоже, я несколько увлёкся, но клянусь, такие понедельники способны свести с ума кого угодно.
Щурясь от света, я увидел рядом с собой, возле самой кровати, на табуретке, стакан воды. Ой, какая умилительная картина. Это конечно не бутылка пива, припасённая с пятницы, но всё же. Просто-таки трогательно: пьяный в уматень я, и тут такая забота, пусть не о чужом, но совершенно другом, похмельном человеке.
- Ай, спасибо тебе, мил человек, за стакан воды перед смертью, - поблагодарил я себя пьяного.
А ведь действительно, это же раздвоение личности: если я не помню, как набирал в этот стакан воду. Если я вообще понятия не имею как он здесь очутился. И даже больше того, понятия не имею, как здесь, на этой кровати, очутился я сам. Значит, я собой не управлял, где-то отсутствовал. Но всё-таки, ведь кто-то руководствовал этим телом. Ох, как всё сложно.
Я взял стакан с табуретки и отпил половину. Не иначе святая - мыслилось мне, когда вода, смочив, словно оживила, пересохшие рот и горло.
Я поставил стакан обратно и мне вдруг вспомнилась одна жизнеопределяющая фраза, которую мы с Иннокентием и Па-мой, толи услыхали по телевизору, толи кто-то из нас её обронил во хмелю. Истинного её происхождения никто не помнил. Так или иначе, а фраза эта прижилась у нас: "У каждого своя табуретка".