Страница 2 из 91
Саныч пытался достичь восьмичасового перерыва между стопками. А там, глядишь, и десятичасового, пока окончательно не выйдешь из запоя. Резко бросать пить нельзя, это каждый алкаш знает. И вот он тянул время.
К концу восьмого часа не раз уж слышал какие-то, помимо бубнящего телевизора, несуществующие звуки. Мерещились какие-то движения. И Саныч, дёргаясь, опять горячо шептал: "о, чёрт, о, господи, блин, сдохну".
Но вот, наконец, прошло восемь часов, и Саныч похмелился. Первая стопка не пошла, зато вторая прижилась. Наконец полегчало.
Он посмотрел на экран телевизора. Там, два оранжевых пятна, похоже, целовались. Саныч пригляделся: "Ёлки! Кэтрин Зета Джонс!"
- А жизнь то налаживается! Вижу кой чего, - усмехнулся Саныч, и уж более твёрдой рукой плеснул в стопку водки. - За самый новогодний фильм "Зорро"!
Когда фильм заканчивался, Саныч налил себе в третий раз, пол стопки, опорожнив бутылку, и выпил. Нормально пошла.
Он подошёл к большим настенным часам и разглядел, что уже восемь вечера. Через четыре часа наступит новый, 2012 год. Древние индейцы обещали конец света и Саныч был склонен им верить.
Поначалу не хотелось обращать на Новый Год внимания. Просто валяться и дохнуть себе дальше. Но водка зацепила. Депрессняк отступил. Здоровье поправилось. Мысли стали вменяемы. После водки почувствовал себя в твёрдом уме и трезвой памяти. И Санычу ох как не захотелось обратно в ад похмельный. Он был уверен, что все алкаши попадают в рай. Потому что муки за грехи свои принимают сполна при жизни, с бодунища, как говорил один друг.
Но только не на Новый Год! Одинокий, забытый, жалкий. В горячечных кошмарах, пожирающих его, стоит лишь на минуту забыться в дрёме.
"Крюгер - мой Дед Мороз".
И вновь отрывая жаркую голову от мокрой подушки, часто-часто дыша шептать: о, чёрт, о господи, блин, сдохну.
Нет, только не сейчас, когда весь Мир празднует.
И Саныч, чувствуя прилив сил, стал собираться в магазин.
Он аккуратно спустился по ступенькам магазина и пошёл к свету фонарей, растянувшихся вдоль дороги. Движение на ней не было оживлённым, но всё же он опасался, не разглядев фар угодить под машину. И обрадовался, увидев фигуру начавшую переход дороги. Саныч пристроился сзади и в конце чуть не упал, запнувшись о бордюр.
"Вот наверняка кто-то увидел, и теперь засплетничает: Саныч то до двенадцати наотмечался. На ногах не стоял".
Пришёл он домой злым. Включил телевизор. Пододвинул табуретку, служившую столом. И плюхнулся в кресло похожее на трон. Откупорив бутылку, налил стопку и залпом выпил, даже не запив. Потянул жадно ноздрями воздух, и шумно выдохнув, похлопал себя по колену. Эх, ноги, конечно всё ныли. Саныч к этому уж привык (ныть они ещё весной начали). Но вот периодические прострелы острой боли вроде прекратились.
-Так-то получше будет, - проговорил Саныч и пошёл в ванну помыть-побрить тело к празднику.
С расчёсанными, длинными, мокрыми волосами, благоухая подбритыми щеками и шеей (короткую бородку он оставил), Саныч вышел из ванной голым, и направился к шкафу, одеваться во всё свежее. Одежда, провонявшаяся потом осталась в тазу, под ванной.
Он одел, лёгкие камуфляжные штаны, и достал хранившуюся в распечатанной упаковке белую рубаху. Кристина, жена, подарила её на прошлый Новый Год. Саныч тогда померил рубаху перед зеркалом, и они на пару покивали головами: о, да замечательно. И благополучно убрали её в шкаф для подходящего случая.
И вот подходящий случай настал. Он налил полстопки, выпил, и пошёл в маленькую комнату гладить рубаху, сорвав этикетку.
Поглаженная рубаха осталась висеть на спинке стула, а Саныч отправился готовить праздничные блюда.
Он прикинул, чем располагает. Гречка, - очень полезно. Чёрный перец, горошек, - очень душисто. Банка консервы, килька в томате, - очень экономно. Луковица репчатая, - не гусь конечно лапчатый, но сплошь витамин. Масло растительное, - живём братцы. И хлеб чёрный, всему голова. К тому ж был крупнолистовой чёрный чай с ароматом лимона, вместо которого были лепестки подсолнуха. Это прочитал на упаковке ему один из редко заходящих знакомых.
- Слепого каждый обмануть может, - сказал тогда Саныч. - Пахнет лимоном. Кому верить, тебе или нюху?
Вообще, у Саныча друзей не осталось. Кто здравствовал ныне, тем времени на него не хватало за своими житейскими заботами. Да и интересы их разошлись. Понятия, если угодно. "Друганы" же, в основном новоиспечённые, что в последний год зачастили, имели острый нюх на халяву. Появлялись цыганским табором, когда Саныч получал деньги, и растворялись вместе с последней стопкой так внезапно, что дохнущий с бодунища Саныч, глядя на разруху в доме, гадал: а был ли мальчик?
Когда гречка сварилась, Саныч насыпал меж газетных листов горошинки перца и пустой бутылкой раскатал перец в порошок. Затем ссыпал его в кастрюлю с гречкой, перемешал. Душистый аромат был восхитителен. Это вам не молотый, в упаковке. Тут и запах, и острота.
Наложив тарелку простой гречки, пошёл в комнату, где импровизированный стол-табуретка, был уж накрыт. Нарезанный, подсоленный лучок в растительном масле. Открытая банка кильки. Кружка остывающего чая. Нарезанный хлеб. И вот, главное праздничное блюдо - гречка.
Саныч надел выглаженную рубаху, налил и выпил стопку водки, закусив лучком. Затем достал из серванта чистую стопку и, поставив её на комод, налил до краёв водки, накрыв сверху куском хлеба.
Кристина. Она умерла в феврале прошлого года. Спустя чуть более, месяца, как подарила рубаху, что сейчас была на нём.