Страница 5 из 93
Николай Павлович, видя неудачу кавалерии, подозвал к себе главного гвардейского артиллериста — генерала Сухозанета:
— Господин генерал, приказываю немедленно открыть огонь по мятежникам.
— Невозможно, Ваше Величество, — угрюмо ответствовал генерал. — К пушкам не подвезли ни заряды, ни порох. Передки пустые.
— Ну так срочно, сей же секунд распорядитесь, чтобы привезли заряды, — задыхаясь от бешенства, проговорил цесаревич. — И если через несколько минут вы не откроете огонь, то я Вас, дурака старого, лично в пушку забью! Шевелите же задницей...
Иван Онуфриевич Сухозанет, бывший всего лишь на шесть лет старше двадцатишестилетнего Николая, в короткий миг состарился лет на тридцать. На плохо гнувшихся ногах рысью понёсся выполнять приказ. В голове билась только одна мысль: «Всё кончено. Конец карьере!» Подбежав к двум ближайшим ездовым, он выхватил из ножен саблю и закричал:
— Чтобы мигом, чтобы сейчас же! Чтобы сей секунд задницы в пушки...
И, уже не понимая, что делает, ударил саблей по голове одного из солдат. Кивер ослабил удар, но оглушённый артиллерист упал на снег.
— Никак, рехнулся, — с испугом прокричал второй, отбегая в сторону. С криком: «Его Высокопревосходительство спятило!» солдат побежал в сторону каре...
— Возьмите себя в руки, господин генерал, — попробовал образумить Сухозанета полковник Штаубе. — И прекратите истерику. На Вас нижние чины смотрят!
Но генерал был совершенно невменяем. С криком: «Изменники!» он попытался рубить саблей направо и налево, норовя зацепить своих же подчинённых. Те вначале уклонялись от ударов, но вскоре рассвирепели. Штаубе выхватил у одного из артиллеристов карабин и ударом приклада выбил саблю из рук сумасбродного генерала. Но Сухозанет не унимался: бросался на окружающих, дрался и пытался кусаться. Успокоился только тогда, когда его бросили лицом в снег, а руки связали первой подвернувшейся верёвкой. Кажется, для этого обрезали постромки с одного из оружейных передков, одновременно выводя из строя...
...Мятежное каре весело приняло беглеца.
— С ума сошёл, старый педераст, — констатировал один из молодых офицеров, а все остальные разразились дружным хохотом.
Увы, сочувствия к генералу, про которого говорили, что он выбился «в люди» благодаря картам и... собственной заднице, ни у кого не было. Но смех смехом, а ситуация казалась тупиковой. Спятивший генерал — это ещё не вся артиллерия. А коли подвезут заряды да вдарят картечью?
Что бы хоть как-то разрядить обстановку, Пущин принялся громко читать стихи:
— Чьи строки? — заинтересованно спросил юный лейтенант Завалишин. — Пушкина?
— Да нет, брат, учителя его, Батюшкова. Ужели не знаешь? — удивился лицейский друг Пушкина.
— Слыхал про Батюшкова, но не читал. А стихи хорошие, — одобрил Завалишин, — но нужно бы что-нибудь повеселее, чтобы солдатам легче было. Вроде этого...
Юноша с чувством пропел: «Аллонз анфан де ля патриа», но дальше первой строки дело не пошло. Петь в один голос «Марсельезу», призывающую сынов Отечества идти вперёд, не хотелось. Может, в иное время офицеры могли бы и поддержать. Да что офицеры! Старые солдаты, участвовавшие в Заграничном походе, также знали слова.
Но сейчас не то настроение, не маршевое. Все ждали — что же произойдёт?
...К лицевой части каре, обращённой к Неве, выехал генерал-губернатор Петербурга Милорадович Михаил Андреевич, хорошо знавший многих из декабристов, более того, ещё недавно сочувственно читавший депеши тайных агентов о «настроениях» и разговорах в пользу Константина...
Раздвигая лошадиной грудью толпу, он пробился сквозь оцепление мятежников и закричал:
— Братцы, солдаты! Кто из вас был со мной под Бородином и Люценом! Неужели вы пойдёте против законного государя императора, которого должны защищать?!
Голос Милорадовича, его страстные слова подействовали на строй так же, как звук барабана на ветерана. Кое-кто из солдат даже опустил ружьё. Но вперёд вышел высокий человек в партикулярном платье, но с пистолетом в руке...
Пуля Каховского попала генералу в плечо. Когда прозвучал выстрел, один из солдат оцепления ударил лошадь штыком в круп. Бедное животное поднялось на дыбы и заржало. Генерал покачнулся в седле, но удержался. Тут же к забаве подключились и другие нижние чины... Лошадь, подкалываемая штыками, метнулась в обратную сторону, едва не выкинув седока. Это выглядело нелепо. Вначале стали хохотать рабочие и обыватели из толпы, а потом и солдаты, стоявшие в каре. Моряки оцепления от избытка чувств дали залп в воздух.
Никто тогда не знал, что ночью Милорадович скончается от ранения. Говорят, последними словами героя войны 1812 года были: «Слава Богу, что не солдат!» Но тогда, на площади, всем показалось, что генерал только легко ранен. У многих генералов и полковников, стоявших напротив мятежников, что-то «ёкнуло». Большинство из них и само было изрядно «замазано» связями с тайными обществами. А Милорадович, «замазанный» ничуть не менее, стал героем в глазах императора! Теперь, при восшествии на престол молодого государя, генерал-губернатор будет первым, над кем прольётся золотой дождь! Даже если вскроются его знакомства, то всё едино он пытался остановить мятежников! Для генералов — уж лучше бы Каховский сразу убил губернатора! С мёртвого героя взятки гладки! А теперь? А если следствие? Милорадович, получивший индульгенцию за свой поступок, мог рассказать обо всём и обо всех.
Между тем, пока стоящие вокруг военные с «густыми» эполетами осмысливали ситуацию, произошло нечто, окончательно преломившее ход событий. К Сенатской площади бежала целая колонна, чернеющая мундирами гвардейского флотского экипажа. Впереди с обнажёнными саблями неслись братья Бестужевы — Александр и Николай. Они спешили на помощь братьям. Братьям по крови — Михаилу и Павлу. Братьям по духу — всем тем, кто пошёл сражаться с тираном!
Бестужевы сделали то, что должен был сделать Якубович. В казармах гвардейского флотского экипажа их едва не арестовали. Но когда со стороны площади раздались выстрелы, Александр (известный ещё и как писатель Марлинский) бросил тот единственно верный клич, на который не может не откликнуться ни один русский человек: «Ребята, там, на площади, наших братьев убивают!» Кто-то из нижних чинов заорал: «Наших бьют!» Теперь остановить моряков было невозможно.
Приход экипажа изменил ситуацию. Первым откликнулся генерал Бистром, командир гвардейской пехоты. Его уважали и «преображенцы», и «семёновцы». А лейб-егеря, с которыми он прошёл всю войну 1812 года, которые под Кульмой вытаскивали его, тяжело раненого, с поля боя, были готовы за «генерала Быстрова» идти и в огонь, и в воду!
Вот и сегодня, приняв присягу вместе со своими любимцами, генерал Бистром стоял вместе с ними на Адмиралтейской набережной. Прислушавшись к шуму, генерал выехал вперёд, спешился:
— Братцы! — обратился Карл Иванович к егерям. — Сегодня нас обманом заставили принести присягу самозваному императору Николаю. Простите меня, братцы! Виновен.
Бистром встал на колени перед строем. Солдаты и офицеры, первоначально растерявшиеся, бросились к нему. Раздались выкрики: «Что же делать? Командуйте нами, Ваше Высокопревосходительство !»
— Там, на Сенатской, умирают те, кто стоит за Константина, за настоящего императора, — взмахнул шпагой генерал. — Так неужели же мы станем предателями?!
«Ура!», «Умрём, а не подведём!» — прогремело в ответ. И тогда генерал стал отдавать команды: — Первый батальон, атакует «измайловцев». Первая рота — прямо, вторая, не ввязываясь в бой, проходит сквозь них и атакует артиллерию. Второй батальон третья рота...