Инкубаториум Киборгвилля

— Исида, я меняю программу на ходу. Будь бдительна, — сказал доктор Бей. — Сердце привыкло к данной степени электрического воздействия. Сначала, на несколько секунд, был небольшой всплеск активности, но этого слишком мало для однозначного вывода. Я хочу попробовать следующее: в беспрерывном потоке установить режим поочередного повышения вольтажа до десятки. То есть в пилотном режиме каждая будет выдавать стабильные семь с половиной, а в задействованном — по десять вольт. Посмотрим, что из этого получится, — сказал он.

— Хорошо! — кивнула Исида. — А пока что хочу сказать, что ваша методика из прошлого облажалась по полной программе! Ха! — ехидно заключила ассистентка, и на данном этапе она была совершенно права, но как только аппарат был перенастроен и начал выдавать заказанные доктором Беем показания, кардиограмма резко преобразилась. Излом на прямой линии начал появляться чаще и стал жёстче.

— Не спеши радоваться, девочка! Показания изменились! — сказал доктор Бей. — Надо попробовать отвлечь или развеселить РИП. Так мы сможем проверить: концентрируется он на чувствах и ощущениях и от этого ли показания начали скакать или?..

— …Или это реальные показания реального воздействия на организм, — Исида закончила предложение за своего преподавателя. — Поняла… но как и чем отвлекать? У меня никаких игрушек нет… В колыбельке тоже нет ничего такого… а в руки брать нельзя.

— Спой ему какую-нибудь песню… — спокойно сказал доктор Бей, что неотрывно смотрел на монитор и слегка щурился в размышлениях.

— Не думаю, что ему понравятся те песни, которые я могу спеть! Тем более в той манере, в какой они поются!

Исида сказала правду, так как слушала крайне тяжёлую техно-музыку, солисты которой использовали экстремальный вокал, в основном полученный за счёт проведения редкой и достаточно рискованной операции по замене голосовых и ложных голосовых связок на аналог из нано-графеновой ткани, которая приживалась лишь в двух случаях из ста аналогичных, и лишь сотая часть из этих двух процентов счастливчиков могла воспользоваться данными связками для пения, потому как подчинить себе данную ткань было делом не просто сложным, а практически нереальным. Те солисты, что шли на данный вид операции, словно подписывали контракт с Сатаной и дальше вынуждены были всю жизнь работать ради того, чтобы не замолчать до конца своих дней.

— Да ладно тебе! — хмыкнул Олденвуд Грей. — Не думаю, что ты можешь исполнить что-нибудь из ряда вон выходящее… хотя… постарайся быть мягче… нежнее… Если ты из тех, кто относится к поклонникам нано-графеновых, не рви глотку… Те же самые слова, только для ребёнка, — доктор Бей посмотрел на свою ученицу с нескрываемым интересом. Он ожидал от неё многого, но не такого.

— Эм… ну, как-то вот так… — Исида пожала плечами. — То, что нравится, это, конечно, выбирают, но… Если что-то реально нравится, это невозможно выбрать, оно просто придет к тебе и больше не оставит, скорее всего, никогда, — она посмотрела на Неона, пытаясь вспомнить хотя бы одну песню, в которой не говорилось бы о смерти, пытках, душевных терзаниях или о расчленении тел. — Доктор Бей… тут такое дело… Я не уверена в том, что я имею какое-нибудь этическое право спеть хоть одну из тех песен, которые знаю наизусть.

— Почему? — Олденвуд Грей отвлекся от показаний, высвечивающихся на мониторе. — В смысле, не имеешь этического права?.. Будь добра, поясни, пожалуйста, что ты имеешь в виду, потому что я вообще ничего не понял.

— Там… все песни имеют такой текст, какой… ну-у-у… я не думаю, что ребенку можно петь такое, — она замялась. — Там в основном чернуха, кровь и мясо по стенам.

Исида даже покраснела от чувства стыда. Она никогда бы не подумала о том, что что-то способно заставить её устыдиться музыки, которая ей нравилась.

— Тю! Нашла проблему, — доктор Бей рассмеялся, чем вызвал череду вопросов в сознании Исиды. — Ты хоть одну колыбельную когда-нибудь слушала с осознанием? Далеко не все… совершенно не все, но есть такие песенки, которые похлеще того, что ты слушаешь! Ха! Скажу тебе больше! Если делать рассмотрение колыбельных, то они будут похожими либо на бред сумасшедшего, либо на выдумки заядлых наркоманов на дозе, — Олденвуд Грей вновь рассмеялся и своим смехом привлек внимание Неона, который тоже начал смеяться. — В остальном, наш РИП сейчас совершенно ничего не понимает. Самое главное, что ты можешь ему дать — это звук, и тут очень важно, чтобы он был мягким, тягучим, обволакивающим и не очень высоким. Чем выше ты будешь петь, тем хуже. Необходима золотая середина.

Исида задумалась. Не сказать, что она умела петь. И вообще, пела она редко, в основном в те моменты, когда испытывала какое-то особое душевное состояние. Сейчас же ничего такого не было, и вдобавок были слушатели, которых она стеснялась. В голове её боролось несколько мыслей: «Это ведь не сложно — спеть что-нибудь»; «Они ведь будут смотреть и будут слушать»; «Это ж петь надо; я не смогу…»

— В сторону… следи за монитором! — сказал доктор Бей, отодвигая ассистентку, зависшую в собственных мыслях. — Не можешь ты, придется всем заниматься мне, — в его голосе были нотки раздражения.

Олденвуд Грей откашлялся, чтобы прочистить горло, после чего потихоньку, словно используя свой голос как инструмент осязания, начал петь колыбельную, от которой все его нутро свело болью, сожалением и чувством вины. Он пел тихо, спокойно и одновременно наблюдал за тем, как Неон расслаблялся и все меньше обращал внимание на бьющие по точкам электрические заряды. Вместе с этим было видно, как показания на мониторе выравниваются, становятся приближенными к тем, которые выводились изначально. Исида наблюдала за этим со стороны с открытым ртом и совершенно позабыв о том, что надо следить за непрерывным потоком информации.

На нашем небе Луна,

Сияет только для тебя,

И своей улыбкой чистой,

Показывает сны, малыш мой.

Доктор Бей пел бархатно, мягко, тихо, и от этих строк нутро Исиды свернулось до состояния сверхновой перед взрывом. Она почувствовала нечто такое, чего не чувствовала слишком много лет. Она услышала те слова, которых не было в её жизни чертовски долго. Исида прожила это четверостишие так, будто бы она и есть РИП и поют эту песню для неё… только для неё! Она прослушала, а потом сама неосознанно начала подпевать песне, слова которой были выбиты где-то глубоко внутри… словно вытатуированы на тончайшей субстанции души нежным голосом матери.

Голос Исиды оказался чуть высоким и с хрипотцой. Чем-то он даже напоминал треск огня, и когда она пела, в воздухе будто начинало пахнуть дымком разведенного костра. Становилось тепло и светло, а глаза и губы сами собой поддавались приятному чувству расслабления и разрисовывали кожу вокруг тончайшими морщинками счастья и расслабленности.

Вместе же они оба звучали так, как может звучать один прекрасный осенний вечер, наполненный глинтвейном, приятной компанией и хорошим фильмом под свежеиспеченную шарлотку.

— Вот! А ты говорила, что очень специфично… неправильное слово ты использовала! Совершенно неправильное! Тут больше подошло бы слово… ну, скажем, очень красиво или, очень, допустим, мило! А ты со своим «специфично», — говоря это, он изменил голос и скривился так, будто бы выпил горячего раствора лимонной кислоты. — Короче, очень грубо ты описала свой навык! Очень грубо! — Олденвуд Грей даже шутливо поругал ассистентку, показывая пальцем, что так больше делать не надо!

— Скажу честно, я даже не думала, что умею так… — она опустила взгляд. — Так-то, я практически не пою… только слушаю, и то — достаточно редко из-за всего того объема дел, что сваливается на меня ежедневно, — она пожала плечами. — Что касается этой песни… Мне мама пела её, когда я была совсем маленькой. Мне нравилась эта песня. Она успокаивала… убаюкивала, и я помню, мне года четыре было… мне приснился кошмар. Такой полномасштабный! Наверное, первый в моей жизни и самый страшный. Я помню, как проснулась с криком и побежала к родителям. Запрыгнула к ним, спящим, и отец был недоволен этим. Он что-то тихонько бурчал, в то время как мама пела мне эту колыбельную. Я помню, как меня всю трясло от страха…