Инкубаториум Киборгвилля

Я внимательно наблюдал за стариком. Он внимательно смотрел на меня и Вандаю, которая обо всем знала, и молча взвешивал и переваривал услышанное. Он настолько напрягся, что на лбу и висках выступили пульсирующие сосуды, пропускающие через себя жидкость жизни.

— Ты в своём уме, парень? — усмехнулся старый ученик доктора Бея Олденвуда Грея. — Ты хоть представляешь, насколько фантасмагорическую чушь ты сейчас промел?! — он хмыкнул ещё раз. — Это ж надо было такое придумать-то?! Цикл героев?! Которые что?! Будут по порядку убивать друг друга, чтобы что?! Освобождать место одного диктатора для чего, каких целей?! Таких же диктаторов? — он удерживался от того, чтобы рассмеяться. — А ты уверен в том, что твоя идея будет жить и кто будет поддерживать добровольное подписание контракта на смерть, чтобы какое-то определенное время побыть героем?! А после опаскудиться и приготовиться к смерти?!

Джонсон задавал правильные вопросы. Он был прав во всем, кроме одного: он не понимал, что я в любом случае попробую провернуть этот безумный по всем критериям план, потому что конечная цель — есть мое стремление, ради которого, до моего рождения, была найдена Энна Нильс, для выполнения которой Исида и Уилл стали моими мамой и папой, на которое остаток жизни положил один из гениальнейших умов мира!

Вандая молчала в напряжённой настороженности. Она смотрела то на меня, то на Джонсона, и по взгляду я видел, что просчитывает, как и в какую сторону может повернуться разговор. Увы, пока что не получалось. Джонсон же ждал моей реакции. На его лице недоумение, возмущение и глумовство рисовали своими красками. Он хотел получить ответы на свои вопросы, которые при всем своём содержании и риторическом тоне таковыми не были. Я же молча стоял и ждал самый подходящий момент, чтобы сказать всего одну короткую фразу, что предназначалась для расставления точек над «i», но это время никак не хотело наставать, что превратилось для меня в повод отказаться от подбора удачной секунды.

Я сказал: «Я готов к этому», и замолчал.

И, казалось бы, подобная фраза прозвучала достаточно глупо из-за переполненности самоуверенностью за судьбу свою и миллиардов живущих и будущих жить, но именно она была самой правильной. Такой, услышав которую, Джонсон скривился, словно выпил сока из самых кислых и свежих лимонов. Он зажмурился, всего на несколько секунд. Ладонями погладил по глазам, протер щёки, натягивая вниз дряблую от возраста кожу. Выдохнул, раскачивая голову из стороны в сторону. Вновь посмотрел на меня. Хмыкнул так, словно ему рассказали смешную, пускай и неудачную шутку, после чего наконец ответил: «Готов он…» — и в интонациях слов я услышал смирение, принятие и усталость.

Вандая, по всей видимости, уловила все то же самое. На лице силиконовой появилась улыбка, которой она осветила меня и старика и такой простой эмоцией подтвердила сотрудничество.

— Знаешь, парень, — спустя несколько секунд тишины сказал Джонсон, — то, что я сейчас услышал — самое глупое, что я слышал в своей жизни! В принципе! Вот, вообще! Всецело! И по этой причине, думаю, это та самая глупость, которая до определённого момента может сработать, — сказал он. — Конечно, я многого не понял. Не уловил механизмов и рычагов, которыми ты собираешься воплотить в жизнь своё стремление, но есть один парадокс, на котором построена жизнь и на котором может быть построена твоя теория. Заключается он в том, что мир будущего может быть построен только на костях и обломках мира прошлого, и если проследить историю человечества, то мы — люди — претерпевали самые глобальные преобразования социума как раз после масштабных войн, уничтожений и прочего, что связано с разрушением, и именно поэтому твой план может сработать.

Джонсон смотрел мне прямо в глаза, не моргал и ждал реакции. Таковая последовала спустя небольшую, непродолжительную паузу.

— В таком случае, если ты принимаешь план, то не имеешь права отступить назад. Таким образом, я надеюсь, ты понимаешь, что твоё имя может быть в итоге смешано с дерьмом, заслуги в науке упразднены и, в принципе, для мира ты станешь пустым местом, о котором постараются забыть все здравомыслящие люди? Если ты согласен со всем с этим, значит я поставлю перед тобой задачу, и с этого момента ты будешь неотступно прилагать все силы, чтобы воплотить мое стремление в жизнь так же, как это буду делать я и остальные, посвящённые в главные детали и подробности.

Эти слова вырвались из меня, прозвучали и повисли звоном в съемной квартире, которую в скором времени нам придётся покинуть, чтобы заселиться в какую-нибудь другую.

Джонсон в очередной раз просверлил меня взглядом. Он стоял, смотрел и я чувствовал, насколько быстро вращаются шестеренки в его голове. На самом деле, было сложно понять, что сейчас творится в его мозгах. Главным образом это было связано с не самым стандартным мышлением мужчины, который не то чтобы вечно что-то придумывал, скорее, всегда был готов отстоять свою устоявшуюся точку зрения касаемо тех или иных вопросов и аспектов, которые тот вбил себе в голову по тем или иным причинам.

Также, за счет его социопатии и отсутствия зависимости от социума, я никогда не мог просчитать ту сторону, которую он занимал. С одной стороны, я был уверен в том, что старый друг моего почившего деда всегда был на стороне, противоположной всему миру, а с другой, он жил и ничего не предпринимал против. Единственное, чем Джонсон занимался с любовью и всерьез — копался в чужих мозгах и, главным образом, в воспоминаниях. Уж не знаю, чем именно ему понравилась данная область, но именно в ней старик раскрывал себя по полной программе и, можно сказать, был счастлив.

Джонсон в очередной раз просверлил меня взглядом. Он стоял и тупо пялился на меня, не отрывая глаз. Уж не знаю, насколько хорошим это было знаком, но я не спешил задавать никаких вопросов или продолжать разговор. Я считал нужным полностью закончить это, чтобы перейти к следующей теме… или, скорее, вернуться к предыдущей, связанной с Гарри Томпсоном и его привлечением в общее дело.

Также у меня оставался открытым вопрос секретаря. Почему-то, подавая объявление, я думал о том, что если не очередь выстроится, то точно несколько кандидатур будет, а тут в моем распоряжении была только одна, и да, пускай хорошая, но надежности в таковой я не видел, и всему виной были межличностные отношения, которые заставляли меня думать: «Нет человека более озлобленного, чем тот, кого всегда отвергают. Особенно, если такого человека принять на полставки и оставить рядом. Нет никого злее того, кто рано или поздно разочаруется и решит: все, хватит с меня!»

Джонсон в очередной раз просверлил меня взглядом, и время словно остановилось. Эти несколько секунд длились невероятно продолжительный временной интервал и словно превращали пространство между двумя не столь отдаленными в человеческом восприятии точками в обрыв, преодоление которого должно было занять куда больше сил, нежели дорога напрямик, и мне это не нравилось. Я не хотел, чтобы такие вопросы вызывали такие сложности. Я понимал, что это нормально, но я не хотел тратить на подобное свою жизнь точно так же, как не хотел расходоваться на выслушивание длинных речей от всяких должностных лиц, которые, как оказалось, в большинстве своем занимали места не по умениям, портфелям и мозгам, а согласно связям, отношениям или некоторой сумме средств, которая была перечислена на какое-нибудь условное «благо общества» в рамках одного конкретно взятого кармана.

Джонсон в очередной раз просверлил меня взглядом. Помолчал. На самом деле. недолго, просто это ощутилось совершенно иначе. Нервно дернул плечом, после чего наконец сказал:

— Ладно, парень, слушай сюда… Я с тобой, и пусть весь мир пойдет к черту! Если погибать — то с музыкой! Если крушить, то подчистую! Если этому миру суждено сгореть, то я сам с огромным удовольствием приложу к этому руку, нежели буду по ту сторону, которая собирается тушить, и уж тем более не хочу оказаться с теми, кто будет прятаться и трястись от страха от каждого нового удара! Черт с тобой! Давай! Веди туда, где яркими кострами будет гореть весь социум для того, чтобы потом понять, насколько изначально необходимо любить, ценить и уважать жизнь! Давай! Пусть все будет пускай жестко, но красиво! Чтобы в будущем сократить дистанцию между людьми, которая сейчас равна бесконечности, замаскированной в оболочку Синтети и «Глобал»" — и рассмеялся после этих слов громко, с наслаждением.