Страница 212 из 329
«Синтети всегда раскрывает то, что сидит внутри каждого: весь интеллект и интеллектуальный потенциал, всю способность к воображению! И я готов гореть в аду, если не прав, но я считаю, что каждый из нас в силах сломать «Глобал» и Синтети при помощи своего мозга и количества желания к осуществлению того или иного эффекта! К реализации той или иной механики! Запомни! Мозг — это твое самое эффективное оружие!.. И, кстати, не только в той реальности, которая заключена в информационное пространство из нулей и единиц, из битов и байтов, из пакетов данных, протоколов и алгоритмов!» — вспомнились мне слова, которые, что самое интересно, сказал мне не доктор Бей, не Вандая, которая лучше всех нас разбиралась и представляла себе структуру и организацию рукотворных систем передачи данных, а тот, кто сейчас стоял напротив меня и пытался понять услышанное.
— Как бы то ни было. — Уилл наконец-таки начал говорить, — это не повод, чтобы палить свой мозг при помощи выкрученной на максимум гашетки восприятия боли! — сказал он. — И я тебе ни единого слова не сказал, когда ты весь дом закрошил, вернувшись на костях! Потому что не имею никакого права наставлять там, где и сам был с просадками! Но вот что касается саморазрушения через боль — это дно, сынок! Ты понимаешь?! Это дно, и здесь я вынужден поступить так, как однажды со мной поступил мой отец… Он решил: клин клином вышибают и вышиб из меня все дерьмо! Конечно, мне это не понравилось, и потом я долгое время ходил избитый, да и отношения между нами испортились после этого, но вот теперь, став взрослым, я понял , насколько он был прав! Я понял это в тот момент, когда увидел тебя, подключенного к Синтети и то, как тебя дергает! — проговорил он и приготовился для удара. — В связи с этим, мне так кажется, будет лучше, если мы — два родных и близких друг другу человека — набьем друг другу рожи под душевный разговор, нежели тусклые неуправляемые духи будут пытать тебя, даже не осознавая того факта, что ими нагло пользуются! — он двинулся ко мне навстречу, а я, понимая, что сейчас будет больно, подобрался и сфокусировался на отце. — И еще одно, — сказал Уилл, приготовившись к началу схватки. — Мой отец позиционировал себя отцом! А я, по отношению к тебе, позиционную себя другом! — сказав это, и улыбнувшись, нанес удар, со всей силы.
Я встретил его кулак предплечьями, подняв обе руки вверх. Я почувствовал, как меня отодвинуло на несколько метров назад, но я остался стоять на ногах. Подобное показалось мне хорошим знаком! Словно я вновь обрел твердую почву под своими ногами! Словно до этого внутри меня происходило постоянно землетрясение, а сейчас оно закончилось и стало как-то проще… будто бы выслушанное, воспринятое мной давным-давно просилось наружу и отравляло… Словно моя попытка напиться и последующее очищение организма было защитной реакцией, призванной спровоцировать словесный водопад, которого не последовало из-за одиночества!
— Итак, ты говоришь, что он тебя спас, да?! Он дал тебе смысл и цель жизни! Он дал тебе нас, а нам дал тебя, тем самым и наши жизни наполнив и целью и смыслом! — засмеялся Уилл. — Так что, пацан, не думай о том, что он изменил только твою жизнь! Он изменил жизни всех нас и, кстати, по сути, меня он тоже спас! — сказал отец, после чего направился ко мне, чтобы нанести очередной удар.
— Я об этом и так прекрасно знаю! — рассмеялся я, после чего задал свой вопрос: — Ты не хочешь рассказать о том, как он изменил твою жизнь?! — я уворачивался от его ударов и пытался контратаковать. — Давай, расскажи мне об этом! Расскажи мне о том, кем ты был до того, как попал в Киборгвилль! — сказал я и остановил руками очень мощный удар ногой, направленный мне прямо в голову. — Если уж ты решил выбить из меня всю боль, я хочу узнать о том, какая боль была у тебя!.. О том, что именно твой отец выбивал из тебя!.. И насколько действенно это было в тот период твоей жизни, когда все это случилось!
Я, наконец, смог достать до Уилла и не только словами, но и кулаком! Правда удар получился не только слабым, но и совершенно смазанным, и отнял такую смешную крупицу полоски здоровья, которую и за нанесённый урон было стыдно посчитать.
— Хорошо! — усмехнулся отец. — Я расскажу тебе о том, как я начал бухать и шарился по ночам там, где не следовало, чтобы найти то, чего обычные люди не ищут, — сказал он, и в этот момент его боевая стойка сильно изменилась. — Мне было столько же, сколько и тебе. Я был наивным влюблённым сопляком, каковым ты не являешься! И у меня в твоём возрасте не было ни самообладания, ни самосознания! Были лишь эмоции, которые вели меня вперёд, — он хмыкнул и пошёл ко мне навстречу. — Боль… моя боль очень глупая, наивная, обычная! Моя боль — это сценарий третьесортной мелодраматичной чуши, которую раньше крутили по телевещателям, выпущенной специально для тех, кто был вынужден находиться в пределах своих квартир практически круглосуточно! Моя боль обрела форму предательства той девкой, в которую я был слепо и немо влюблён, и тем другом, которого я больше никогда не видел, как первую заработанную мной йоту, спущенную на алкашку! — он рассмеялся. — И понеслось! Хотя, нет… не понеслось… полетело вниз, и за несколько месяцев соплежуйства и саморазрушения я пятками достал до самого дна! — сказал он и как-то настолько горько хмыкнул, что я начал думать о сказанном и искать подтекст в словах отца. — Так что в тот период мою жизнь можно считать очень плохо спланированным спектаклем, который только и держался, что на сюжетных дырах, называя их твистами, да на костылях режиссера, которые внезапно возникали из ниоткуда, чтобы поставить меня на ноги, — он усмехнулся еще более горько, чем до этого, после чего подошел вплотную и нанес такой удар, который я не смог просчитать и не смог заблокировать.
Его движения стали хаотичными, непонятными, бессистемными и рваными. Сам он будто бы превратился в другого человека, от которого исходила другая, практически черная энергия, от которой веяло сухим льдом.
— А поподробней немного можно?! Или ты так и будешь ходить вокруг да около?! — спросил я с нескрываемой издевкой в голосе. — Ну, предали тебя, и что дальше?! — фыркнул я с пренебрежением, пытаясь спровоцировать Уилла на выдачу большего количества информации. Я думал: «Ну, раз ты начал рассказывать, давай рассказывай! Иначе я в этом не вижу никакого смысла! Иначе все то, что ты сейчас делаешь, автоматически становится лишённым какого бы то ни было смысла!» — и эти мысли позволяли мне увереннее, тверже стоять на скользкой грязи, обильно политой кровью тех, кого я убил до появления отца, и тех, кого мы раскидали вместе!
— Рассказать о своем упадке я всегда смогу, — ответил отец, — а вот о том, что мне тогда сказал мой отец… Вот об этом я вряд ли стану говорить когда-нибудь еще, — он подошел поближе и приготовился к удару. — Мой старик, выбивая из меня все дерьмо, сказал мне: «Послушай, сынок… чем больше ты будешь жалеть себя, чем больше ты будешь отрицать боль, чем дольше ты будешь думать о том, что тебя кинули, тем крупнее будет становиться та пропасть, в которую ты ежедневно ныряешь! Ведь пойми, сынок, ты не один раз прыгаешь в бездну, нет! Ты каждый день повторяешь прыжок, и подобно тому, как глубоководники на тренировках, каждый день ты можешь погрузиться глубже в собственную мерзость! И каждый день ты будешь погружаться, касаться стопами дна, а утром продирать глаза с мыслью: «Какое же я дерьмо! Как у меня получилось опуститься так низко?!», чтобы вечером забыться и прыгнуть еще раз и опуститься еще ниже! Это замкнутый круг, который можно разорвать только самосознанием! Только пониманием того, что любая боль чувствуется гораздо сильнее, нежели кто-то когда-то об этом сказал, написал или пропел! Только принятием этой боли и готовностью записать её в себя, в свою жизнь! Ты понимаешь, сынок?!» после чего он ударил меня, и это был самый сильный удар, который я когда бы то ни было принимал! И я упал тогда, но был вынужден встать, потому что отец продолжал говорить: «Этот удар ты должен воспринять так, как будто тебя приложил не я, а твоя судьба! Будто бы я — жизнь, и моя цель уложить тебя на лопатки!»