Страница 188 из 329
«Можно продолжать?.. эм… хорошо… Так вот, я решилась на это… не знаю почему, если быть честной. Просто решила попробовать дать ребёнку нечто большее, чем то ничего, что смогу дать я… самостоятельно… И все дело заключается в том, что я больна, и дать кому-то жизнь для меня является синонимом «передать кому-то жизнь»… то есть… кхм…» — я наблюдал за тем, как она пытается сдержать слёзы. В этот момент я сам пытался сдержать слёзы. В этот миг я слушал голос старого экспериментатора, который, не попадая в кадр, откуда-то из прошлого, старался утешить ту девушку, молоденькую девушку, которая оказалась лишней в этом мире. Я слушал его слова, которые закончились просьбой продолжить рассказ, и девушка, будто бы выбравшись из трясины, сквозь всхлипы, продолжила.
«Кхм… у меня никого нет. Как-то так получилось, что все те, кто мог бы забрать РИП к себе на попечение, либо погибли на войне, либо их уже просто не стало… Поэтому, когда мне поступило предложение от лаборатории Инкубаториума, я задумалась над тем, чтобы обеспечить ребёнка, пускай тяжелым, но все же каким-то будущим… эм… Потому что дети, взращённые государством… ну… потому что, как показывает практика и статистика, они никому не нужны и в итоге оказываются на попечении самих себя. Без помощи извне. А тот человек, который мог бы стать отцом РИП… он пропал без вести, но я уверена в том, что его не стало, потому что многие, кто ушёл на войну с силиконовыми, пропали без вести, став удобрением…» — я видел её слегка мутные от усталости зрачки и понимал, что она уже на последнем издыхании… что она говорила то, что действительно думала, не пытаясь приукрашивать, придумывать… что она только и делала, что донашивала меня! Что единственное, о чем она мечтала, чтобы все это закончилось… А все потому, что я видел в этих не до конца потухших зрачках испытываемую боль… и не только физическую, но и душевную. Я видел, как она старательно готовится к тому, что ждало не только её, но и меня из-за того выбора, который она приняла за нас обоих… Еще в этих, пока что глянцевых глазах, я видел надежду.
«Немного рассказать о себе? Это будет чем-то вроде послания для РИП? Эм… ну хорошо… да… почему бы и нет…»
Я наблюдал за тем, как она пожимает худенькими плечами, на которых буквально свисали ставшие большими майка и спортивная курточка, таким образом открывая линии ключиц… рассказывающих об очень быстрой потере если даже не большого количества веса, то такого, которое довело до полного изнеможения и бессилия.
«Ну… я люблю музыку. Даже закончила соответствующее учебное заведение, чтобы уметь играть самостоятельно… предпочтение отдала саксофону. Просто, потому что мне нравится именно этот музыкальный инструмент. То, как он способен порвать душу в клочья парой нот и аккордов! А такие музыканты, как Чарли Паркер, Декстер Гордон, Джонни Гриффин! Они просто волшебники звука! Они… ладно… поняла…»
В этом месте доктор Бей из прошлого попросил родительницу остановиться и перейти к чему-нибудь еще, сетуя на ограниченное количество времени, которое было у них в распоряжении. Я наблюдал за тем, как она сидела, наматывала кусок ткани курточки на палец, стараясь найти то, о чем еще рассказать. В итоге, спустя полминуты полного молчания, она слегка дернулась, приоткрыв рот и резко набрав воздуха в легкие. Затем, разочаровавшись в себе, выдохнула, продолжив свой рассказ.
«Я думала, что мне есть о чем еще рассказать, но… о работе не хочу, потому что в этом не было ничего интересного или такого, о чем можно было бы рассказать. Об отце, думаю, тоже не стоит. Он был, но его не стало. Тот человек просто растворился во времени так, как сахар растворяется в кипятке: быстро и без остатка… а? Что? Наставление РИП? Что вы имеете в виду?»
Я наблюдал за замешательством, которое отразилось на её лице. Думаю, эта молодая, несмотря на разбитое состояние, красивая девушка не ожидала такого вопроса. Кажется, она даже не думала о том, что нечто такое могут спросить, и в связи с этим испытала некоторый внутренний диссонанс. «Эм, наставление какое-нибудь?.. Ну, единственное, что я могу ему пожелать, — она впервые за все время посмотрела прямо, и сейчас у меня было такое чувство, будто бы она здесь, словно она живая и обращается ко мне, словно это не голограмма, а реальная живая частичка души, обретшая себя в этом моменте, обратилась ко мне: — Я хочу пожелать РИП, чтобы он жил достойно и в достатке!.. Точнее, нет… неправильная формулировка… — она замялась, склонилась еще больше вперед и теперь буквально вылезла из голограммы. — РИП, пожалуйста, проживи жизнь достойно и в достатке!»
После этих слов запись прервалась, но не остановилась, так же, как и мое сердцебиение.
Изображение, которое транслировалось источником, стало совершенно чёрным, с небольшими цифрами в углу, но звуки не исчезли. Они планомерно продолжились, только стали совершенно неразличимыми и словно раздавались откуда-то издалека, однако длилось это не очень долго… но достаточно для того, чтобы я подумал о следующем: «Звук без видеоряда всегда воспринимается чем-то странным и непонятным, особенно, если он возникает как сопровождение совершенно статичного изображения под номером, к примеру «000» или «111».
Дальше, спустя несколько минут, я услышал голос доктора Бея Олденвуда Грея и погодя еще несколько секунд, достаточно резко, тьма сменилась картинкой в сопровождении нелестного высказывания экспериментатора по отношению к Исиде, увидев которую, я наконец понял, что именно меня смущало во внешнем виде старика, которого я видел изображением из источника, в сравнении с тем, который сейчас стоял рядом и играл желваками, думая о чем-то своём, тайном, возможно, тяжелом и для меня непостижимом.
«Мама такая молодая… Она не похожа на ту, которая сейчас… Совсем другое поведение, другой взгляд, прическа и движения! Все совершенно другое! — подумал я, увидев её. — А вот старик… единственное, что поменялось в его внешности, это выражение лица, то есть совокупность признаков, которые можно уместить в одном понятии «выражение лица»! — понял я, посмотрев на того, который находился рядом. — И я видел, как происходило это преобразование, четыре года назад, когда он рассказал мне о первой части меня».
В тот миг я испытал благодарность по отношению к нему. К тому, какую работу, сколько усилий и времени он посвятил мне! Я подумал: «Безумный ты дед! Насколько ж надо быть целеустремленным и верным своей идее, чтобы так переть вперёд?!» и в очередной раз посмотрел на экспериментатора, а в этот момент источник напротив меня показывал мне первые моменты моей жизни в этом мире и, в частности, в Инкубаториуме Киборгвилля.
А потом та девушка, та женщина… родительница… сказала те слова, на которые я не смог не среагировать, которые вышибли из меня дух. Она сказала: «Он человек! Он рождён мной! Поэтому у него должно быть нормальное имя, а не это ваше РИП!»
Сердце подскочило к горлу. Украдкой я взглянул на экспериментатора. Старик отвернулся и смотрел куда-то в направлении стены, показывая мне затылок и скрывая лицо. Слышно было, как он же, только десятилетней давности, удивлялся поведению родительницы, тому, по какой такой причине её не устраивало то слово «РИП», которым он меня продолжал называть и по сей день, только делал это достаточно редко, выборочно, и в основном тогда, когда проводил какое-то исследование.
«Возможно, таким образом он пытался абстрагироваться от меня… от своих чувств?» неоднократно думал я впоследствии, ну а сейчас источник показывал мне, как Энна Нилс из последних сил, с совершенно синими губами, с черными кругами под глазами, произнесла: «Нет!.. н… н… назовите его Неон!», после чего ослабла и заснула… И, как мне показалось, больше она никогда не просыпалась… И я хотел спросить об этом у экспериментатора, но не мог вымолвить ни слова. Будто бы горло перетянули плотным жгутом, но сделали это аккуратно, ювелирно, позволив дышать, но каким-то образом передавив связки, лишив их возможности сокращаться. Даже язык не хотел мне повиноваться в этот миг, а потом и зрение стало расплывчатым… нечетким… После чего я почувствовал влагу на своих щеках, и меня это напугало. В первые несколько секунд я старался стереть ту влагу рукавами своей толстовки, но та появлялась снова, снова и снова. Мои маленькие детские ручки не справлялись с тем, что называлось слезами, которые сами собой хлынули из глаз и не желали останавливаться… Которые выходили из меня вместе с той пустотой, которая наполняла меня с того момента, когда я узнал о том, что Исида… О том, что мама и родительница, в моем случае — это две разные женщины, которые приложили огромные усилия к тому, чтобы я мог жить и жил! И именно в этой, и никакой другой, последовательности!