Инкубаториум Киборгвилля

— Я… отношусь к тебе как к маме, — сказал я с таким трудом, будто бы до этого вынужден был расцепить зубы, прочно связанные проволокой, продетой прямо в десны, — другой у меня не было, нет и не будет… но… — и от этого произнесённого мной «но» закровоточили не только порванные десны, но ещё и зубы… появилось такое чувство, словно их наживую выдрали, и теперь, чуть отойдя от шока, я в полной мере ощутил то, что как мне казалось, чувствовала Исида тогда, когда решалась задать мне этот невероятно тяжелый для восприятия вопрос.

— Но?.. — повторила она с легким хрипом в голосе и тем самым полоснула плетью по моему сознанию. — Расскажешь мне об этом? — попросила она, и я понял, что должен… что это часть нашего негласного семейного договора о том, что необходимо говорить правду… в полном объёме и тогда, когда человек готов её услышать… Правда, я не знал, готова ли Исида к истине или нет и поэтому, слепо полагаясь на её осознанность, я принял решение о том, что эта тема, раз уж она появилась, будет разрешена сегодня раз и навсегда. А то, что касается меня и моей мамы, с этим мы разберёмся позже, когда мудрый и хитрый старикан решит, что настало то время, когда я смогу выдержать вес правды, упавшей на мои плечи…

«Да тут и рассказывать не о чем… все очень просто и в какой-то мере и степени непринужденно… это «но», оно условное и подразумевает под собой желание узнать о том, кем она была, как выглядела, что делала и прочие мелочи. Это, знаешь, все равно что интересоваться жизнью какой-то суперзвезды. Такой далекой и недосягаемой, такой прекрасной и таинственной… Ну, о которой действительно интересно узнать как можно больше», — вот как мне бы хотелось ответить… вот что можно было бы сказать в том случае, если бы этот разговор возник в другое время, в других обстоятельствах… возможно, если бы я был чуть более мудрее… чуть более развитым в плане социальной коммуникации и, соответственно, в разговорной науке как таковой, но вместо этого у меня получилось следующее:

— Я… Я не знаю, как тебе сказать об этом, но я все равно хочу узнать её… хотя бы немного… чуть-чуть… Просто потому, что мы с ней… ну… одной крови.

Услышав это, Исида долго моргнула, после чего, не размыкая век, смахнула слезинки с лица. Сделала продолжительный тяжелый вдох. При этом все её лицо залилось такой краской, что при взгляде на нее могло показаться, что ей не просто плохо, не просто больно… словно весь тот тщательно выстроенный внутренний мир, уклад и равновесие, которые у нее были, в одночасье обрушились под действием сильнейшего личностного потрясения, вызванного моими словами.

«Какой же я болван!» — подумал я, увидев это, и в этот же миг мне захотелось все исправить. Сказать что-нибудь такое, что могло бы исправить ситуацию! Что-нибудь типа: «Да ладно тебе, мам… все нормально! Думаю, это совершенно обычное желание для того, кто узнает о том, что у него на самом деле есть кто-то, биологически связанный с ним, и просто поверь, это никоим образом не меняет тебя в моих глазах! Нет! Просто, интересно узнать о том, чьими чертами я обладаю, вот и все!»

Как бы мне хотелось сказать что-нибудь такое, причем сделать это максимально спокойно, даже расслабленно, но я сказал «одной крови», и это было воспринято намного острее, чем я мог бы себе это предположить… кажется, всего два слова разбили её сердце в пыль. Исида встала с места и направилась на второй этаж. Ничего не говоря, но при этом двигаясь очень тяжело… будто бы была не человеком, а андроидом столь древней модели, что подверглась коррозии в тех местах, которые должны быть максимально подвижными. Выглядело это устрашающе, и я, маленький глупый мальчик, который в какой-то момент возомнил себя особенным, очень значимым, до безобразия умным, убедился в своей незрелости и глупости, в полном отсутствии мудрости в своей голове.

С этого момента прошло несколько минут, и доктор Бей и Вандая зашли в дом. Они посмотрели на меня, сидящего на диване. Обратили внимание на отсутствие звуков и на то, что я в крайне подавленном состоянии. Подошли поближе и задали один -единственный вопрос: «Что случилось?». Оба были крайне встревожены, хотя заходили в приподнятом настроении и потихоньку обсуждали те отчеты, которые просмотрели, делая отсылки на грамотность или полное отсутствие таковой.

Я поднял голову. Казалось, будто бы я сидел в каком-то тяжелом шлеме. Точнее, до этого момента я ничего подобного не замечал, но, услышав обращение, начал поднимать голову и почувствовал невероятную тяжесть. Кажется, это взволновало вернувшихся еще сильнее. Они загалдели, поднимая шум и наполняя затаившийся в тишине дом звуками.

— Что за цыганский цирк вы тут устроили? — спросила Исида со второго этажа. — Было тихо и спокойно, а сейчас… как будто бы кто-то умер, — мама, точнее её голос, как-то изменился. Я сидел и слушал их разговор, но не слышал слов, потому как был сосредоточен на попытке понять то, что же конкретно изменилось в том, как она разговаривает. Я даже не обращал внимания на то, что доктор Бей и Вандая смотрят на меня, обращаются ко мне и требуют какой-нибудь реакции, лишь бросал какие-то односложные ответы, чтобы не привлекать к себе еще больше внимания, которого на данный момент было даже слишком много.

— Что за шум, а драки нету? — на пороге появился Уилл с Амарой на руках.

Маленькая девчушка повторила за своим отцом: «Что за сум… а длаки нету?» — и это прозвучало так мило, что все замолчали и с отдельной нежностью посмотрели на этого ангела, явившегося в наш мир, чтобы творить добро и даровать свет.

— Да я, как бы, не знаю, — ответил экспериментатор. — Вон Неон как-то приуныл. Мне интересно, по какой причине это произошло. Вот мы с Вандаей пытаемся это выяснить, а он бормочет что-то не совсем связное и непонятное. У меня даже есть такая мысль, что ему не очень хорошо и он просто в бреду, — старик пожал плечами, а Вандая тут же воспользовалась сканером тепла, который, как и многие другие приспособления, располагался в её глазах.

Спустя секунду она заключила:

— Температура в порядке.

Такой диагноз заставил старика глубоко задуматься. На несколько секунд все замерли, а я просто сидел на диване и наблюдал за родными, будучи не способным ни слова сказать, ни подняться с места, хотя мне очень хотелось встать и направиться в свою комнату. Закрыться там на какой-то временной промежуток, чтобы никто, ни единая душа… ни живая, ни приобретённая за счет влияния вируса, чтобы ни единая квинтэссенция человечности не могла приблизиться ко мне, а все потому, что мне необходимо было время, чтобы вновь собраться. По частичкам, по кусочкам, по кубикам лего.

— Нет… все же с ним что-то не так, — сказал доктор Бей Олденвуд Грей, — но вот что конкретно, это мы вряд ли сможем выяснить самостоятельно. Думаю, сейчас можно лишь ожидать того, когда наш Неон сам скажет о том, что конкретно его беспокоит, и почему-то мне кажется, что это нечто никак не связано с самочувствием, — старик почесал затылок, продолжая смотреть на меня. — Проблема гораздо глубже, — я наконец смог полностью поднять голову, чтобы посмотреть на дедушку, который как всегда был чертовски прав. — И эта проблема, она вряд ли появилась просто так… — тут он остановился, решив больше не говорить ни единого слова.

Экспериментатор смотрел мне в глаза и каким-то невербальным образом я понимал, что он видит то, что я чувствую, а я, в свою очередь, видел, что старик примерно знает о том, что творится в моей голове.

— Это почему?! — возмутилась Вандая. — Может быть, надо позвать Джонсона?! — спросила она, будучи полностью готовой бежать со всех ног за доктором. — Так я могу сгонять, это вообще не вопрос! И принести его могу… так будет гораздо быстрее для всех нас, — она не понимала, что происходит. Какой бы бесконечно умной благодаря «Глобал», Синтети и «Простыне» она ни была, все равно некоторые аспекты человеческой жизни оставались вне понял её понимания и обуславливалось это самой андроидной натурой. Конечно, она обзавелась эмпатией, даже способностями к творчеству и, за исключением некоторых особенностей, максимально приблизилась к человечности, но ей еще многому надо было научиться, еще очень многое надо было познать.