Страница 161 из 329
Это меня насторожило.
— А о чем вы хотели меня спросить? И до того, как я начал этот разговор, и после этого? — меня не покидало странное чувство, будто… не знаю… словно я двигаюсь по рельсам. Это сложно объяснить, но я постараюсь. Дело в том, что при всей видимости свободы выбора я внезапно не то чтобы понял, но почувствовал, что таковой у меня пока что нет… Но нет, не потому, что кто-то меня ограничивал в свободе, а потому, что очень умело направляли по определенному маршруту и я, как бы то ни было, только и делал, что придерживался такового и, согласно этому, перемещался вперед по метафорическим рельсам, что неизменно вели по уже давно предначертанному пути. В связи с этим внутри поселилось не самое приятное чувство, которое мне следовало подавить.
— Как думаешь, по какой причине я начал тебе все рассказывать? — спросил старик, чем вызвал у меня недоумение, и я без промедлений ответил:
— Ну, как же, вы же сами сказали, чтобы быть честным перед собой и передо мной… разве не так?
— Да, мальчик, все верно, но есть и еще одна, совершенно конкретная причина, по которой все происходит сейчас, — сказал старик. — Заключается она в твоем вопросе, который ты задал Исиде… И теперь, считай, тебе придется познать все превратности, — он говорил так, словно хотел увести меня куда-то подальше, в сторону от основной темы. — Так вот… Считай, что до этого никто особо не задавался особым вопросом твоего воспитания, потому что ты не проявлял интереса к себе, теперь же все колоссально изменится, и все происходящее… эм… можешь считать началом. Оно открывает перед тобой все тайны, какими бы они ни были, — сказал он, после чего немного помолчал. — И честность во всем в этом играет главную роль… Так что теперь я могу честно сказать о том, что ждал вчерашней реакции. Я не был уверен в том, что так будет, но ждал такой реакции, и теперь ты знаешь о том, что такое эффект «эмоционального шампанского». С этого момента будем учиться управлять собой и своими мыслями, — наконец он посмотрел на меня. — И, кстати, вот эта картина, она прекрасно иллюстрирует то, как можно владеть собой, своими мыслями и своими чувствами.
— То есть? — спросил я. — Вы хотите сказать, что человек… нет, не человек… неправильно… вы хотите сказать, что рисунок этого озера — это человек? Так, что ли? — спросил я. — Но как эти волны могут описывать человека? Просто, ну… это же совершенно разные…
Я не смог договорить. Старик поднял руку, остановив меня. Он улыбался так загадочно, словно сама жизнь смотрела на меня сквозь полупрозрачную оболочку существования… Этот взгляд и эта улыбка пронизывали меня насквозь, и, в связи с этим, какое-то неприятное чувство начало крутиться внутри меня так, словно скелет решил принять чуть более удобное для себя положение в попытке скрыться и от взгляда и от улыбки. А пауза, меж тем, несколько затягивалась из-за намерения дедушки придать ей ещё большее значение, в попытке заставить меня услышать и запомнить услышанное раз и навсегда. В стремлении с первого раза донести смысл…
— Дело не в том, что это что-то разное или одинаковое, нет! Дело в отношении, дело в том, как ты смотришь на это и воспринимаешь. Дело в том, как воспитано твоё умение переносить и переживать опыт, пропуская его сквозь себя. Дело в том, как ты преобразуешь это и способно ли твоё воспитание к сублимации… к созиданию и сотворению… способно ли твоё воспитание к эмпатии. И воспитание здесь не столько подход или метод того, как тебе преподносят знания. Воспитание в этом случае — это то, насколько хорошо ты умеешь принимать и воспринимать всю информацию, поступающую извне. Воспитание, в этом случае, — это то, что есть ты. Каждая клеточка, каждая мелочь тебя, твоих мыслей, поступков, помыслов, домыслов и прочего-прочего-прочего, из чего ты состоишь, — сказав это, дедушка замолчал.
С его лица сошла та хитрая улыбка, которая уже несколько минут пронизывала меня насквозь. Мне даже показалось следующее: «Возможно, он продолжил бы улыбаться… Правда, по всей видимости, его частично атрофировавшиеся мышцы большой скуловой и малой скуловой не позволяют удерживать улыбку на лице столь продолжительное время… Хотя выражение его глаз изменилось тоже, так что, возможно, моя теория о состоянии мимических волокон всего лишь теория, ничего больше».
— Так, а какое отношение к сказанному имеет эта картина? — спросил я. — Про воспитание я понял, а вот насчет картины — нет. Дедушка, поясни, пожалуйста, что ты имеешь в виду, потому что для меня это, наверное, слишком сложно, — в моих словах заключались истина и искренность. — Только, пожалуйста, так, чтобы я смог понять. Без вашей витиеватости, — последнее я добавил как-то автоматически, чем вызвал повторное появление улыбки на лице старика, правда, на сей раз она всего лишь промелькнула, словно молния на небе.
— Хорошо… — сказал он с таким спокойствием, будто бы перед ним открылись два зрелища одновременно: с одной стороны бескрайнее совершенно зеленое поле, а с другой — такое же бескрайнее совершенно голубое море. — Эта картина отличается своей эмпатией и тем, как Нэа смогла пропустить сквозь себя само понятие «человеческая жизнь», воплотив это, как писал Шекспир: «Нестройное собрание стройных форм» в нечто такое, что обрело визуализацию, которая сочетает в себе несочетаемое и тем самым гипнотизирует. Знаешь, Нэа была невероятной женщиной, которая чувствовала мир и всех живущих в нем как-то совершенно по-своему. Без предвзятости, без осуждения, причем я этого совершенно не понимал. У меня всегда был какой-то протест внутри, а она смотрела на все как, не знаю, на должное, и это давало ей способность видеть… — сказал он, задумался и добавил: — Как много одних и тех же слов в моей речи сегодня… словно талдычу одно и то же… и смешно, и грустно от этого… Ну да ладно, главное, чтобы ты понял, — он вновь замолчал на несколько секунд, обдумывая то ли то, что должен, то ли то, что хочет сказать. — В любом случае, моя главная задача состоит в твоем воспитании, чтобы ты смог видеть этот мир кристально чисто и мог воспринимать его вот так же, — он указал ладонью на картину, и, кажется, теперь все встало на свои места, образовав целостную картинку.
Мы вернулись в Инкубаториум спустя несколько дней после этого разговора, и Киборгвилль, оставшись прежним, изменился до неузнаваемости. Во всяком случае, мне так казалось, что изменился именно город! Только спустя несколько лет, посредством того самого воспитания, я понял, что изменился не город, а я и мое отношение ко всему тому, что меня окружало и в городе, и в мире.