Страница 160 из 329
— Ладно, мальчик, — он вновь воспользовался тем словом, которое, на самом деле, выводило меня из себя, но теперь не так сильно, и это было чем-то удивительным. — Я же вижу, насколько ты хочешь узнать… — он улыбнулся еще сильнее, после чего продолжил: — Расценивай его как новую ступень твоего воспитания. Причем расценивай с двух сторон: как новый рубеж морально-эмоционального становления и как то, что ты должен научиться контролировать так же, как и свое личико, на котором всегда во всех деталях и подробностях можно прочесть твои мысли, — внезапно эмоциональный фон изменился с расслабленного на более серьезный, и произошло данное преобразование в течение всего одной секунды. — В будущем, чтобы изменить весь этот прогнивший мир, тебе придется управлять собой, своими чувствами и тем, как они отражаются на твоем лице. И я надеюсь, что ты научишься управлять всеми этими… качествами… свойствами… так, как это делают настоящие актеры! И, запомни… единственные люди, с которыми ты должен быть самим собой, — твоя семья или те, кто станет твоей семье очень близок. С остальными лучше сохранять сухой холодный нейтралитет и слегка улыбаться… всегда! Чтобы никто никогда не мог прочесть твои мысли и намерения, — сказал он и замолчал, ожидая моей реакции.
А я не знал. что сказать, что ответить, потому что услышанное было для меня настолько же большим и необъятным, как небо и Синтети, вместе взятые. Я не мог представить размеров и объемов возложенного на меня — маленького мальчика.
«Старик… а тебе не кажется, что это нечестно? Тебе не кажется, что для одного этого слишком много?» — эта мысль не должна была покинуть моей головы, но… то ли экспериментатор подверг свой мозг некоторым модификациям и теперь мог читать мысли, то ли я прошептал то, что было у меня на уме…
Но доктор Бей услышал эту мысль.
Нахмурившись, он сел на диван, после чего пригласил меня занять место рядом. Не сопротивляясь, не пытаясь препираться, я быстро прыгнул рядом и уставился на противоположную стену, на которой висел какой-то непонятный, очень странный арт-объект типа «картина гуашью». За все время пребывания в этом доме я впервые начал обращать внимание на мелкие и не очень детали, которых оказалось очень много. Это были трещины в побелке. Это были мягко приятно скрипящие половицы. Это были какие-то небольшие статуэтки и разного рода картины, в которых, однако, прослеживались общие черты: уникальный почерк того, кто рисовал. До этого у меня не было ни времени, ни повода смотреть по сторонам, а сейчас, потеряв точку фокусировки, все необходимые компоненты нашлись, и появление интереса стало совершенно логичным исходом. В данный момент мой мозг, что привык работать на все сто процентов, искал источник информации. По всем моим предположениям, таковым должен был стать старик, который услышал то, что на данный момент не должно было покинуть моих мыслей, но мозг сам выбрал то, на что можно направить все внимание.
— Что это за картина? — спросил я и тем самым перебил экспериментатора, что медленно и не самым ловким образом пытался мне дать объяснение на ранее услышанный вопрос… Или нет, на самом деле я даже не понимал, что на самом деле Олденвуд Грей формулирует какой-то уже свой вопрос.
В данный момент мне это было безразлично. Меня интересовало изображение волн, которые сочетали в себе небесно-голубые и совершенно алые, горящие кострами посиделок на свежем воздухе краски. Почему-то мне казалось, что такого сочетания быть не должно, что оно нереально, но я его видел, и в принципе все неплохо гармонировало! Я даже вспоминал один урок Хлои, и её слова перебивали восприятие действительности своим веселым звоном: «Неон, смотри… в изображении все должно быть в гармонии! Даже из чего-то, казалось бы, совершенно несочетаемого тоже можно соорудить нечто гармоничное, правда, времени придется потратить гораздо больше, потому что, в таком случае, одними примитивами не обойтись. В таком случае в игру вступают формы и конструкции, то как они переплетаются друг с другом и образуют одну общую композицию. Даже с несочетающимися цветами можно так играть, только очень осторожно, чтобы не нарушить тонкую грань между… А еще, для таких экспериментов эту самую грань надо найти, буквально нащупать своим сознанием, зафиксировать и постараться реализовать… так, чтобы одно подчеркивало и дополняло другое за счет полного отторжения. Это сложно, но это возможно».
— Что за картина? — повторил дедушка, смущенный тем, что этим утром я вел себя не так, как обычно, и быстро переключался, либо отключался от действительности. — Ты про вон ту, на стене? — спросил он, проследив за тем, куда именно направлен мой взгляд и отыскав привлекшее меня произведение. — Это… эм… рисунок моей супруги, — вокруг шеи старика обвилась теплая змея золотой цепочки и колечка. — Нэа… она иногда баловалась гуашью… Несколько её таких вот проектов даже ушли из-под молотка на аукционах ценителей. Тогда она заработала прямо очень достойные деньги! И я был горд, но гордость моя заключалась не в финансовом вопросе, а в востребованности, — он запнулся. — А почему ты спросил об этом? — старик нахмурился и посмотрел на меня с вопросительным выражением: его брови стянулись к переносице, губы были слегка напряжены, а глаза приоткрыты чуть шире обычного. Все эти детали придавали вопросительному выражению оттенок крайней озадаченности и даже непонимания.
— Ну, мне интересно… — честно ответил я с такой непосредственностью, будто бы до этого ничего не было!
Словно тот разговор, который начался до этого, растворился в пространстве и времени… словно я превратился в другого человека, которого с тем, что сидел тут несколько секунд назад, совершенно ничего не связывает! И это было удивительно, непонятно, странно и… честно говоря, даже несколько жутко! Все потому что, до этого, ничего подобного не было, а тут… какая-то лёгкость овладела мной.
— Ну, мне интересно! Поэтому я и решил задать такой вопрос… эм… Просто эта картина словно гипнотизирует меня сочетанием всех этих несочетаемых цветов! Причём я не понимаю, каким образом автор добился такого эффекта! Это удивительно! И, честно говоря, я хотел бы показать эту работу Хлое, чтобы та внесла некоторую ясность и рассказала мне о том, как такое возможно! Конечно, некоторую теорию я знаю, но вот чтобы досконально, чтобы понимать… короче, мне нужны детали, — сказал я и подумал о том, что надо бы сфотографировать, но это будет в крайней степени неуважительно, особенно если старик не даст мне соответствующего разрешения… В любом случае, об этом я хотел узнать позже.
— Интересно?.. — произнёс Олденвуд Грей несколько шокированно. — Интересно… — уже тише, практически шепотом, повторил он, после чего сам уставился на картину. — Знаешь… у меня есть к тебе вопрос, но его я задам тебе чуть позже, — он замолчал, немного подумал, после чего продолжил: — Эта картина… одна из крайних, которые она нарисовала, и, наверное, именно этот рисунок стал лебединой песней моей Нэи, — скулы старика заиграли волнами под тонкой старой кожей, натянутой на черепе. — Она долго работала над этим озером… Да, кстати, это именно озеро. Не море, не океан, ничего подобного или связанного с очень большими водными пространствами. Именно озеро! То, которое стало для нас и нашего будущего жизнеобразующим, — старик вновь погрузился в задумчивую тишину, после чего сказал: — Вот так простая прогулка по парку способна перевернуть все… — Бей Олденвуд Грей вытянул губы, после чего улыбнулся, а потом добавил: — Мы с вами, кстати, вчера были как раз на том месте, где мы с моей супругой впервые встретились, — он улыбнулся шире. — Так что вчера вечером, ровно в том же месте, случилось второе жизнеобразующее событие, — он улыбнулся еще сильнее.