Инкубаториум Киборгвилля

Старик кивнул, едва сдержав слёзы. Он был безмерно благодарен андроиду за его эмпатию, он был безгранично счастлив, что смог обучить искусственный интеллект такому сопереживанию и пониманию. Экспериментатор понимал, что все задуманное зашло слишком далеко… уже давно переросло изначальные планы, видоизменившись и приняв совершенно другой масштаб. Сейчас Бей Олденвуд Грей видел, насколько сместился курс фрегата «Инкубаториум Киборгвилля», и, честно говоря, ему это нравилось. Можно сказать, впервые в своей жизни он начал чувствовать, что его силы, знания, его способность к мышлению приносят пользу, и это несмотря на все те изобретения, которые вышли из-под его руки и уже десятками лет служили всему человечеству.

После этого разговора они разошлись. Андроид ушла, чтобы занять свою зарядную станцию. Она погрузилась в свой крепкий, как настоявшийся чай, сон. Экспериментатор же уснул там же, на первом этаже, сидя на диване. Последнее, о чем он успел подумать: «Таков путь настоящего фанатика — спать сидя… даже нет, не спать… спать — неправильное слово для описания данного процесса, потому что сном это сложно назвать. Наверное, правильнее будет выразиться, таков путь фанатика — дремать в свободную минуту, даже если она растягивается на пару часов».

Эта мысль ему понравилась, и с чувством удовлетворения он провалился во тьму.

* * *

«За сегодня я проделал огромную работу», — звучало в его голове на протяжении безмолвного спокойствия, которое прервал я… Возможно, несколько бесстыдно, но я чувствовал, что должен это сделать.

— Дедушка… эм… мистер Бей, — не знаю, по какой причине, мне захотелось обратиться к старику именно в такой манере. — Я хотел бы… эм… дедушка?..

Мне пришлось прерваться. Дело в том, что старик спал с приоткрытыми глазами, и я не сразу этого заметил. То есть быстрым взглядом я посмотрел на него, убедившись, что он вроде бы не спит, после чего, от чувства стыда, посмотрел вниз и некоторое время не отрывал внимания от ковра, на котором стоял. Начав говорить, я не заметил, что дедушка не обращает никакого внимания на меня, а потом, все же почувствовав что-то неладное, я вновь осмелился посмотреть на него и обнаружил, что тот по прежнему спит.

«Эм… ладно… Наверное, надо разбудить, потому что это не терпит!» — вот об этом я подумал, потому как чувствовал то, как сильно меня крутит внутри и просто уничтожает от чувства стыда. Я понимал, что не должен был наносить тот удар, но после мне было так хорошо, так легко, словно до этого меня, как шарик, накачивали воздухом, а потом проткнули. Правда, сначала меня накачивали внешние факторы и они же спровоцировали тот самый взрыв, а теперь, за эту ночь, в том числе при содействии сновидений, я накачал сам себя и теперь сам должен был детонировать, для освобождения всего негатива и… стыда.

Я положил руку на колено старика и несколько раз надавил на него. Расслабленное тело колыхнулось, после чего дедушка слегка дёрнулся. Долго моргнул. Потёр лицо ладонями, натянув дряхлую, старую кожу вниз. Смотрелось это несколько жутко, но я к этому привык. Точно так же, как и к тому, что он мог в течение минуты приходить в себя и поначалу, не видеть, не слышать и даже не понимать того, где находится и что происходит. Так произошло и сейчас. Он склонился, чтобы упереться локтями о бёдра, после чего несколько секунд смотрел куда-то перед собой так, будто бы был совершенно слеп. Я всегда страшился таких моментов, потому что мне казалось, что он вообще не человек… какой-то организм, который влез в человеческую кожу и каждое утро расправляется в этом мешке, чтобы заполнить собой полости, после чего начать существовать в среде, наполненной так называемыми «хомо сапиенс». Также это ощущение всегда подкреплялось способностью экспериментатора к мыслительному процессу, который, как мне всегда казалось, не прекращался от слова «совсем»! Что вызывало уважение и, одновременно, какое-то предвзятое чувство, которое граничило с непониманием, страхом и стремлением подражать такому поведению.

— Неон, мой мальчик, доброе утро, — он прервал череду моих мельтешащих мыслей. — Ты что-то хочешь? — как ни в чем не бывало спросил он, и холодок пробежался по моей спине. — Кстати, как ты себя чувствуешь? Все хорошо? — его старые, начавшие терять свой цвет глаза смотрели, нет… сканировали меня так, словно пытались забраться под кожу и рассмотреть то, что происходило внутри, глубже биологии и физиологии… где-то в том небольшом месте, которое до сих пор принято называть «душа».

— Эм… дедушка… эм… я хочу сказать… эм… мне очень стыдно, что вчера вечером я поступил так, как поступил, — сказал я, и вроде отлегло, вроде как легче стало, но все равно, тяжесть ощущалась и поэтому я продолжил: — Думаю, я не должен был… эм… бить вас. Я… я… не сдержался. Это было сильнее меня! Словно изнутри разрывало каким-то станком, который работает как пресс, только в обратную сторону… В смысле, так было с того момента, когда вы показали мне, что небо не бесконечно. Тогда процесс распирания изнутри начался, а вчера… это был неуправляемый взрыв… и я не смог совладать с собой.

Мне было неудобно говорить об этом. Даже нет, не то чтобы неудобно… Я натурально чувствовал боль, которую, по всей видимости, перенёс этой ночью старик. До этого ничего подобного не было, а по мере моих душевных изливаний становилось не только легче, но и гораздо больнее и мне это казалось парадоксальным.

«Как так-то?! — думал я. — Почему?! Я же признаю свою ошибку! Так почему ж мне так плохо-то от этого?! Неужели так будет всегда? После каждого неверного решения? Или после каждого факта признания мной того, что я был не прав?!» — мелькнуло в моей голове, и, видимо, это отразилось на моем лице, потому что доктор Бей Олденвуд Грей усмехнулся, после чего наконец отреагировал на мои слова и ту искренность, которой было пропитано каждое из слов в отдельности.

Произошло это следующим образом: он спустился с дивана и встал на одно колено. По какой-то крайне странной причине, мне совершенно непонятной, он всегда делал так в те моменты, когда хотел сказать что-то действительно важное или серьезное… Кажется, таким образом он хотел сравняться, стать одного роста, чтобы посмотреть прямо в глаза, установив таким образом максимально доверительный контакт. Только после всего этого старик обычно начинал о чем-то разглагольствовать.

— Слушай, Неон, ты не должен извиняться, — сказал он. — Я думаю, рано или поздно такая, назовем ее «химическая», реакция должна была произойти, и это нормально. Я все прекрасно понимаю, ведь я тоже человек. Самый обычный, подверженный таким же, только своим порокам, слабостям и комплексам. Так что, поверь, все хорошо и я не обижаюсь на тебя. Более того, наоборот, я очень рад тому, что это произошло, — услышав это, я почувствовал, как меня скривило от непонимания. — И не смотри на меня так, словно я сошел с ума — это не так. Пойми, каждое противодействие вызвано каким-то действием, и в твоем случае этот удар был спровоцирован годами утаивания от тебя истины, еще и такой, которую не каждый способен выдержать! Но посмотри на себя! Ты не только смог воспринять, ты еще смог достаточно быстро принять то, что в девяносто девяти процентах из ста способно уничтожить личность взрослого человека, а из ребенка способно сделать овощ! Но ты не такой! Ты уже гораздо сильнее и умнее многих обычных, простых людей, и тебе есть чем гордиться! А этот удар, расценивай его так же, как я…

Он замолчал, видимо в ожидании моего вопроса: «Как?», но я не решался спросить.

Пауза затягивалась. Улыбка на лице старика становилась все шире, и я не понимал причины. На самом же деле, как и до этого, на моем лице отражалось даже слишком много.