Страница 144 из 329
В этот момент мы с Тарли были так же похожи, как похожи две капли воды в безгравитационном пространстве. Я посмотрел на друга старикана, который, как мне сначала показалось, думал о том, что Олденвуд Грей совершенно погнал гусей и оторвался от реальности в своём маленьком мире, и в чем-то он был прав. Правда, думал я об этом не долго. Мои размышления прервал все тот же Тарли, сказав:
— Ты же сказал, что больше о нем ничего мне не скажешь… это было сразу после упоминания имени маленького гения! Так для чего ж ты?.. — он был крайне удивлён, но при этом не потерял головы и тут же решил докопаться до истины.
— Кто знает, может быть, я сказал это специально… может, я сказал это в состоянии изменённого сознания… как вариант, я просто мог сболтнуть лишнего… но это не говорит о том, что я скажу что-нибудь ещё, — Бей Олденвуд Грей улыбнулся, и мы с Тарли поняли, что он сделал это специально, воспользовавшись глупейшей из причин или отмазок. Однако такое объяснение его поведения давало ответ только на один из вопросов, а вот остальные также оставались смешанными с тьмой будущего.
— Только не говори о том, что ты где-то выкрал ребёнка и теперь в постоянных бегах! Однако это могло бы объяснить многое и, в том числе, годы и годы твоего молчания с редкими появлениями для заказа чего-то там на стол, — Тарли почесал затылок, а я стоял с открытым ртом.
То есть один, или два, или три раза до этого я уже слышал что-то насчёт эксперимента и того, что я — эксперимент; кажется, старик даже напрямую меня так называл, но услышанное огорошило меня. Словно на голову упало что-то пускай мягкое, но очень увесистое и придавило, и выжало чувства, оставив на их месте лишь воронку… выжженную землю восприятия мира вокруг. Словно до этого момента я игнорировал эту информацию, а тут не смог избавиться от нее, как от спама.
— Это государственная тайна, — строго ответил Олденвуд Грей, тем самым давая понять, что я не был украден. — Тарли… я хочу попросить у тебя прощения и обратиться с просьбой к тебе и родственникам… ко всем вам… принять вот этого мальчика как родного! — сказал он, после чего посмотрел на меня. — РИП… Неон… Послушай, пожалуйста, внимательно… прежде, чем я отвечу тебе на твой вопрос… прежде, чем это произойдёт… — его голос изменился, став тяжелым, слегка гулким и даже несколько утробным. — Для начала я должен рассказать тебе о себе, и тогда, может быть, ты сможешь понять… тогда, быть может, ты сможешь простить старика за его стремление… так что, к тебе, Неон, у меня так же есть две просьбы: постарайся понять… и, прошу, постарайся меня простить, — к этому моменту экспериментатор опустился передо мной на колено и положил свои старые, грубые и шершавые от вечной работы, ладони мне на плечи. — Ты видишь этот дом… это мой дом, — старик не знал, как и с чего начать, поэтому, пускай не самым ловким способом, но начал с самого начала. — И здесь я жил со своей семьей. Его сестра, — он указал на Тарли, — была моей супругой, и я любил её… любил до беспамятства! И в какой-то момент, когда на очередном патенте я заработал столько, сколько хватило бы на жизнь до полной отмены любой из валют и всех валют в принципе, я отказался от работы. К этому моменту у нас уже был ребёнок, а я всей душой желал быть отцом… и так и было! Я был отцом и… ты видишь эту лужайку? Она была способом моей медитации, а сейчас в точности описывает внутренний мир, поросший высоким ядовитым сорняком… Примерно то же самое сейчас творится у меня внутри, и настал тот момент, когда я готов все вычистить…
Он замолчал, и ни я, ни Тарли не рискнули вторгнуться в его откровение. Мы молча ждали того момента, когда экспериментатор продолжит свой рассказ. Мы наблюдали его внутреннюю борьбу… то, как он старается переступить через себя, через воспоминания и ту стену, которую сам возвел тогда, когда в его жизни случилась страшная трагедия, последствия которых до сих пор имели невероятное действие на сознание.
— Короче, Неон, я не могу быть честным с тобой до того момента, пока не стану честным с собой… правда, при этом признании, или исповеди… не знаю, как будет правильнее… должен присутствовать ты. Это необходимо для того, чтобы ты прекрасно знал, с кем имеешь дело. Думаю, это логично… Думаю, что это правильно… Это как показательный пример того, что не все секреты должны оставаться в рамках одной черепной коробки и одной грудной клетки, — старик начал свое витиеватое изложение. — Так вот… Тарли, я хочу попросить у тебя прощения за то, что оказался таким слабаком и в итоге сдался. Таким образом я… не то чтобы предал… но я уверен в том, что она ни за что не простила бы мне такого поведения… да и не простит, — сказал старик, обращаясь к своему старому другу и, словно, совершенно позабыв про меня. — Я также виноват в том, что никогда не появлялся на могилах… Это было слишком тяжело, и мне всегда казалось, что после подобного посещения кладбища я повешусь и скину все заботы на вас, а этого не хотелось, — была слышна искренность в каждом слове. — Если быть честным, я не раз приезжал… топтался на входе… и уходил, — он повесил голову. — Тарли… прости, что не смог сберечь твою сестру… — прошептал доктор Бей, и я почувствовал его боль у себя внутри. — Нэа, если иной мир существует и ты можешь видеть и слышать меня… прости меня! — сказал он, после чего мои глаза неосознанно метнулись на Тарли, и я увидел, насколько сильно искажено его старое лицо. — Если ты слышишь меня… прости… — выдохнул Бей Олденвуд Грей, и воцарилась тишина.
Я не решался ничего сказать… да и честно говоря, наверное, в этот момент я бы и не смог бы ничего сказать, потому что пытался пересилить то, что чувствовал в связи с услышанным… увиденным… Но как оказалось позже, то была лишь верхушка айсберга, который экспериментатор продолжил раскрывать. Он рассказывал обо всем. Тарли стоял, слушал, и изредка я мог услышать, как жестко хрустит его кулак. Также и мое восприятие дедушки сильно менялось с каждой открытой подробностью его жизни. Единственное, чего я не понимал на тот момент, для чего это все рассказывается?! Еще и при так называемом Тарли! Однако, когда доктор Бей закончил, я посмотрел на его друга и увидел улыбку на его лице. Затем тот встал со своего места, подошел к дедушке и, приподняв, крепко обнял со словами: «Наконец ты это сделал!.. Под конец своей жизни ты смог…» — и это было очень трогательно.
— Мне потребовалось слишком много времени, чтобы… — доктор Бей не смог закончить то, что говорил, потому как Тарли его перебил.
— Так, хорош хандрить! Ты проделал огромную работу над собой… и я думаю, что Нэа, где-то там, наблюдает за тобой!.. И что сейчас она счастлива! Правда, у тебя осталось еще одно незаконченное дело, и ты знаешь, о чем я…»
Услышав это, я увидел, как лицо дедушки исказилось еще большей болью, после чего он посмотрел на меня.
— Знаешь… я был отцом, — сказал доктор Бей. — Не знаю, был ли я хорошим или плохим отцом, но сам факт… И в той бойне, устроенной силиконовыми… — его кадык резко подскочил. — В общем… кхм… Джен тоже не стало, — сказал он. — Я смог это сделать… — продолжил говорить старик, чем сбил меня с толку.
«Смог сделать… что?!» — вот о чем я подумал в тот момент, а потом понял, что до этого самого момента он не мог назвать имени своего ребенка! О том, что он никогда не говорил об этом и что долгие годы хранил в себе такое безумное количество боли! Только потом, спустя несколько лет, я задал Олденвуду Грею соответствующий вопрос, и тот ответил мне. «Да, ты прав, тогда и там я впервые смог назвать Джен по имени… До того момента я и сам не мог, и никому не позволял делать этого, во всяком случае, в моем присутствии, а сам не мог, потому что… даже не могу назвать конкретной причины! Просто не мог… вот и все… А там, тогда, в моем доме, я смог это сделать! Чтобы впоследствии быть честным с тобой и с собой во всем и всегда», — таким был его ответ на мой вопрос.