Инкубаториум Киборгвилля

Вандая спустилась спустя примерно полчаса. Я уже засыпал, сидя на небольшом диванчике. Ткань, покрывающая всю поверхность, успела выцвести и изрядно забиться пылью. В принципе, эта ткань практически сама превратилась в пыль, и от этого я чувствовал себя неоднозначно. Сама эта неоднозначность заключалась в том, что я примерно знал, из чего состоит пыль, и больше всего в этом составе меня смущали частички органического происхождения. По какой-то странной причине я всегда думал про пыль примерно следующее: «Мы дышим частичками человеческих жизней». Это обуславливалось тем, что в действительности эпителии эпидермиса были подмешаны в крупицы пыли. Не знаю почему, каждый раз замечая тонкий слой на какой-нибудь горизонтальной поверхности, я думал: «У всего есть кожа… тонкий слой кожи… слой, который защищает реальность от посягательств мира на хрупкую внутреннюю составляющую, что начинает сочиться каждый раз, когда этот внешний покров рвется, режется, трескается, расходится под напором… как снаружи, так и извне».

— Пойдем, маленький, я уложу тебя спать, — улыбнулась Вандая, чьи прикосновения всегда были теплыми. — Если хорошо подумать, ты впервые в жизни ложишься так поздно или, если посмотреть с другой стороны, так рано. Думаю, для тебя это очень интересный опыт, но таких опытов для одного дня у тебя было слишком много. Теперь настала пора прилечь и устроить своей голове отдых, — она попыталась поднять меня на руки, но я отстранился, тем самым показав, что сам способен дойти до кровати. — И я очень надеюсь, что ты будешь спать хорошо и крепко… — задумчиво произнесла она, видимо, стараясь понять, в каком настроении я нахожусь.

— Все приходит с опытом, — ляпнул я и сам не понял, насколько глубокомысленными были те слова, что вырвались из меня.

Именно они ввели в ступор андроида. Она даже замерла на несколько секунд, стараясь понять, насколько серьезен я был, выдавая свое высказывание. В итоге, придя к выводу о том, что я — просто ребенок, а детям свойственно говорить о чем-то сверх своего разума, она улыбнулась и сказала:

— Ну что ж, маленький мыслитель, ты прав! Все приходит с опытом! Даже опыт переживания хороших и плохих снов приходит с опытом! Так что остается лишь одно — познать всё… или почти всё, самостоятельно, — она улыбнулась и протянула мне руку.

Я посмотрел на ладонь, затем на лицо андроида, затем еще раз на руку, после чего протянул свою и вновь почувствовал её всегда теплые ладони, теплые и нежные, несмотря на то, что она постоянно работала, несмотря на длительные контакты с водой и моющими средствами, несмотря на частые перепады температур, что обуславливались работой на кухне. несмотря ни на что! И эти руки были намного нежнее и заботливее тех, которые были у матери, потому что у Исиды они были шершавыми, слегка прохладными, твердыми — тоже из-за работы, но несколько другого рода.

«Руки… они такие разные… — подумал я. — Интересно, а какими будут мои руки тогда, когда я вырасту? Будут ли они мягкими и теплыми, или станут жесткими и сухими, с мозолями и глубокими линиями, или же наоборот, они будут практически ровными, словно никогда не касались никакой тяжелой работы».

За этими размышлениями я не заметил, как мы поднялись на второй этаж и зашли в большую просторную комнату, где на стенах висели разные плакаты с изображениями героев, музыкальных коллективов, где была большая постель, на которой лежали очень большие и с виду невероятно мягкие подушки.

«Так хорошо… так нежно и приятно тут, — подумал я, взобравшись на достаточно высокую кровать. — Так мягко и прохладно», — думал я, залезая под одеяло, которое слегка потрескивало своей структурой и приятно шелестело, соприкасаясь с кожей.

— Как же мне хорошо сейчас! — наконец произнёс я вслух, после чего посмотрел на Вандаю.

Андроид улыбалась, наблюдая за мной. От этого взгляда я испытал сразу два противоречивых чувства: первым была теплота, которая отражалась внутри меня её заботой и любовью — временем, которое вкладывала в меня девушка, сотканная из мягких искусственных тканей; вторым было чувство, связанное с неприязнью, и включало в себя скорее ассоциацию, нежели реальное положение дел.

В чем был смысл: мне показалось, что я наблюдаю за всем со стороны. С этой позиции, я, забирающийся под одеяло, выглядел как потешный маленький зверёк, что занимает специально приготовленное для него место, а Вандая была как хозяин-дрессировщик, что заботливо выбрал, организовал и впоследствии привёл меня туда, где было определено, где я буду отдыхать и восстанавливаться.

— Что-то случилось? — спросила андроид и нахмурилась.

В этот же миг я понял, что все мое смятение отразилось на лице и что это можно лаконично обозвать «умением громко думать». Поймав себя на мысли и на чувстве об этом, я резко дернул головой, и второе из двух ранее возникших ощущений испарилось, как туман после появления пылающего диска. После чего со мной осталась лишь теплота. Приятная. Всепоглощающая. Аннигилирующая всю тяжесть бытия и того пласта нового, что было познано за один невероятно длинный день.

Я не помню, что было дальше, потому что как только голова коснулась подушки, мир исчез.

* * *

Проявился мир ярким светом, что пробивался в окно. Оно было чистым и словно прозрачным — так хорошо его отмыла андроид за время моего беспамятного сна. Я открыл глаза от звуков, которых никогда прежде не слышал. Это было пение птиц, которых не было в Инкубаториуме, и этот звук мне сразу не понравился. Он пробирался сквозь сон и врезался прямиком в голову. Чуть позже я узнал о том, что есть некоторые страны, где на улицах практически нет ни птиц, ни зверей, и это вызвано исторической особенностью, которая заключалась в голоде народа.

Я встал и пошел на первый этаж. Мне было интересно узнать, сколько сейчас времени. Не знаю почему, я был уверен в том, что уже слишком поздно, а вот для чего слишком поздно — этого я не знал. Просто было такое странное ощущение, которое ничем не подкреплялось, а даже наоборот, отвергалось мыслью о том, что спешить совершенно некуда, и это тоже было чем-то странным, потому что в Инкубаториуме каждая моя минута была расписана, а тут я даже не знал, чем буду вынужден заниматься на протяжении всего последующего дня, и это казалось мне проблемой. «Нечего делать, мне нечем заняться… Или я не прав, и у старика есть какие-то планы, о которых он пока что не сказал ни единого слова?» — подумал я, увидев доктора Бея, сидящего за столом и уставившегося перед собой.

Со стороны казалось что он — восковая статуя, которую сделал искусный мастер, и так было до того момента, пока он не заметил меня и не повернулся, чтобы поздороваться.

— О! Ты проснулся!.. — сказал он, и в голосе его прозвучали нотки удивления. — Я думал, ты проснешься гораздо позже… кхм… ладно… кхм… — он смутился из-за того, что сам же и сказал. — Скажи мне, мой мальчик, как тебе спалось? Все нормально?

И тут я понял, что он совсем не спал. Это было выражено черными большими кругами под глазами и большим количеством тонких красных линий сосудов, которыми были разрезаны слегка серые, частично желтоватые от возраста белки. Плюс, кожа его лица словно совершенно потеряла свою эластичность и обвисла на старом угловатом лице. Обычно такое происходило в те моменты, когда он переставал спать по несколько дней подряд.

— Эм… да… нормально все. — замялся я. — Просто… так много всего было вчера. И мне кажется, что я поспал всего несколько часов, проснулся — и изменившийся мир ничуть не изменился, оставшись таким, как был и до всех этих изменений, — сказал я и сам задумался над сказанным, после чего добавил: — Да… наверное, то, что я сказал, идеально описывает мое нынешнее состояние, и знаешь, дедушка, я не пойму, как сам отношусь к этому. Наверное, просто необходимо время, чтобы сделать некоторые выводы. Вот и все… — я посмотрел, как доктор Бей Олденвуд Грей устало улыбнулся. — Скажите, что мы будем сегодня делать? Есть какие-нибудь планы?