Сестра Ноя

А утром я отстоял литургию, заказал панихиду и сорокоуст. Вышел из храма, слегка пьяный от тесной, влажной духоты и чуть не столкнул Вадима: тот стоял на паперти, вальяжно опершись на чугунную ограду, жмурясь от солнца, в скрещенных волосатых худющих ногах его лежала сумка. Оказывается, он собрался на кладбище «навестить мать», и мы наконец-то отправились туда вместе. Тряслись в душном раскаленном автобусе, плелись под жарким полуденным солнцем в гору среди виноградников по каменистой пыльной дороге, ступили в заросли колючего кустарника, корявых деревьев с шипами – и вдруг оказались среди крестов и памятников, утонувших в густой высокой траве.

Быть может, это единственное место захоронения, где я никогда не чувствовал печали. Эти южные люди умеют как-то по-особому комфортно обустроить не только жизнь, но даже смерть – вон как тут по-домашнему уютно. Здесь и плачется приятно, и вздыхается легко и глубоко, и поминальная тризна вкусна и обильна, с обязательным красным вином, на крохотных металлических столиках, врытых в каменистую землю, на жестких скамьях… Отсюда не хочется уходить, здесь легко и радостно вспоминаются почившие родственники, друзья – видимо, они оттуда, из незримого далёка, посылают нам свою благодарность, а мы просто пронизываемся радостью и с удовольствием проживаем её, не желая завершения.

Мы надели полуистлевшие брезентовые рукавицы, извлеченные из ящика под скамьёй, и выдернули свежие ростки колючей ежевики. Трухлявым веником, спрятанным в жасминовых кустах, обмели узкие щебеночные дорожки между могил, стерли пыль с деревянных крестов, гранитных памятников, обмыли влажной ветошью овальные медальоны фотографий. Брат аккуратно расстелил на столике газету, разложил еду, поставил бутылку бордового вина, выпил пару глотков, зажевал бутербродом и беззвучно заплакал. Я положил руку на его костлявую мокрую спину, уплетал вареную кукурузу и рассматривал цветы на могилах. Он тут заботливо всё устроил, видно часто захаживает.

– Когда маму похоронил, почти каждый день сюда ездил, – сказал брат полушепотом. – Приду, поглажу рукой травку на могилке, поплачу и вроде как с живой пообщался. Только так и успокаивался.

В пыльной траве у дороги трещали цикады, над нами в небе порхали птицы и весело щебетали вечную песню жизни. Я про себя читал «упокой, Господи, души усопших раб твоих» и с каждым повтором краткой молитвы на душе становилось лучше и лучше. Я искренно жалел брата за то, что ему недоступна эта тихая молитвенная радость, всегда приносящая мир и удовлетворение. Души усопших родичей, тела которых покоились под этими холмами, заросшими цветами и травой, их живые души посылали мне волны благодарности. От воспоминаний и внутренней молитвы мы перешли к обсуждению дел сего дня, ближайшего будущего. Мы сидели плечо к плечу среди немых крестов, шелестящей листвы, стрекочущих цикад и переживали приятное чувство родства, того самого, когда «свой своему поневоле друг».

Обратно возвращались пешком – это оказалось гораздо приятней: жара спала, мягко задувал прохладный ветерок с гор, а идти под горку так легко и непринужденно. Неспешно текла беседа, торопиться не хотелось, и мы будто растягивали удовольствие от проживания этого теплого солнечного дня, от чувства выполненного долга перед нашими усопшими родичами, от приятного ощущения рядом братского плеча и взгляда родных глаз, пусть и затуманенных неверием.

А дома продолжилась поминальная тризна. Брат передвинул складной стол в комнату, где при жизни спала его мать. Здесь отовсюду на нас смотрели её добрые чуть насмешливые глаза – с фотографий разных лет в рамках по стенам. А вот та самая икона, которую я по её просьбе выслал по почте. В те времена этот образ Пресвятой Богородицы был достаточно редким и назывался необычно – «Благодатное небо», уменьшенная копия огромной фрески в Киевском Владимирском соборе, который расписывал Васнецов.

– Ты чем-нибудь облил икону? – спросил я, разглядывая облако блестящих маслянистых капелек по обоям вокруг киота.

– Ну, что ты, как можно! – возмутился Вадим. Подошел, взгромоздил очки на нос и стал в упор рассматривать икону и росу вокруг. – Эти капли только сегодня появились. Раньше их не было.

– Так это мироточение! – догадался я, пробуя на ощупь и на вкус густые маслянистые капли, вдыхая приятный цветочный аромат. – Это мама твоя нас из Царствия Небесного приветствует. Видно приятно ей, что мы встретились и помянули её добрым словом.

Когда в мир иной уходят близкие, они не пропадают бесследно в далёком призрачном небытии, но обязательно возвращаются к нам. Одни посылают весточки благодарности во время поминальной молитвы, другие заставляют размещать свои фотографии на видном месте, чтобы от случайного взгляда на них – молодых, улыбающихся, чуть задумчивых – в душе возникало возмущение и разгоралась молитва об их прощении и упокоении. А иногда они приходят, обступают в некотором отдалении и молча смотрят на меня, ожидая каждый своё. Они всегда непрестанно будили мою совесть, направляя рассеянный ум к мольбе, а душу отрывали от земной суеты и поднимали к небесам, откуда приходила помощь и успокоение, даже от короткой, но искренней молитвы.

В дни общецерковных поминовений усопших они поднимали меня спозаранку и ставили в очередь подающих записки «о упокоении», потом к кануннику с тысячами горящих свечей, поближе к священнику, поющему «упокой, Господи, души усопших раб Твоих» и «вечная память». А после почти всегда я получал какие-то весточки от них. То позвонят дети усопших, то солнце выглянет из-за туч, а то просто ходишь весь день, потом вечер, потом половину ночи и будто вокруг сияет незримое облако света и накатывают волны небесных ароматов и сквозь шум автомобилей за окном различаешь то тихий детский смех, то щебетанье птиц, то отголоски церковного пения, но не грубыми человеческими голосами, а прозрачно-мелодичными, ангельскими, которые впервые услышал в Шамординской обители, близ Оптиной пустыни.

Тогда я стоял сзади толпы паломников и зачарованно слушал неземное пение, казалось, сотни чистых, прекрасных голосов, и только по окончании акафиста я протиснулся ближе к церковному хору, чтобы удивиться: лишь трое монахинь убирали ноты и тексты с пюпитра. Но я же слышал дивное совершенное пение десятков разных голосов! Подошел к пожилой игуменье и поделился наблюдением. «Не удивляйтесь, – сказала она невозмутимо с чуть заметной снисходительной улыбкой, – монашеское пение всегда сопровождает ангельский хор. – Потом замолчала на миг, вскинула усталые глаза в красных прожилках хронической бессонницы и очень тихо произнесла: – Если вы это способны услышать, может, вам дорога в монастырь?» – И, не дожидаясь ответа, отошла к девочкам в черных одеяниях. «Как счастливы эти монахини, – пронеслось в голове, – они нашли своё призвание и следуют прямым путём к святости!»

К вечеру воздух и земля нагрелись до обычного летнего каления. Жаркий закат солнца затопил душным багряным маревом дома, улицы, сады. Может быть поэтому, когда над нами среди россыпи ярких звёзд повисла бурая тучка и пролила нежданный дождик, я весьма тому обрадовался. Разделся до плавок и выскочил в сад. По голове, плечам, рукам забарабанили прохладные капли небесной воды, стекая по коже вниз, до самых ступней. Меня окружило влажное ароматное облако. Жадно впитывала кожа дождевую водицу, а ноздри вдыхали целую радугу тонких запахов: сладкий – от высоких розовых кустов, томный – от ровно подстриженной стены жасмина, терпкий – от взрыхленной земли и свежий – от набухшей травы. Это великолепие скоро прекратилось. Тучку унесло на юго-запад, звезды вернулись на круги своя и снова покрыли иссиня-черный небосвод гирляндами веселых огоньков.