Сестра Ноя

Мы уже и сами не понимали, что говорили вслух, а что мысленно. Но даже когда автобус унёс Машу за горизонт, а потом наступила ночь и следующий день, и следующая неделя, месяц, год – мы по-прежнему стояли среди толпы на залитой солнцем улице южного поселка и говорили, говорили…

Как Марина, папа, мама? Хорошо? А как наша лавочка в углу дома у клумбы, под кустом сирени? Ты помнишь очаровательных старушек, которые там появлялись? А какой уют и вековая основательность от них исходила! Ну что такое, в конце концов, тот угол дома, а сколько в том пятачке огромного города вместилось наших переживания и мыслей? А ты помнишь ту ассирийскую княжну? Ну да, «девочку-невесту» загадочной восточной красоты. Она себя несла, будто огромный бриллиант на золотом подносе, будто не ступала крохотными ножками, а парила над землей, неподвластная суете, не тронутая мальчишеской грубостью, девичьей завистью и старушечьими сплетнями. Она всегда улыбалась, но при этом никому и ничему, а будто своим потаённым мыслям, потому что большие глаза всегда занавешивали густые ресницы. Только однажды она подняла на меня глаза и глянула в упор… Может быть, она смотрела не на меня, соседского мальчишку, а на досадную помеху движению, которую необходимо обойти. Но когда эти влажные черно-синие глаза на голубоватых белках взглянули на меня – знаешь, это как в омут вниз головой рухнуть – сразу и паралич и опьянение – это шокирует, околдовывает, или так действует девичья чистота и целомудрие? Что, вышла замуж? Трое детей? Собираются на ПээМЖэ в Италию? А как там наша несчастная Гипотенуза? Неужто? Замужем? Молодец! Располнела, двое детей, муж физик, машина «Волга», а сама как матрона, как клумба – вся в цветах. Невероятно, что делает с людьми любовь! И старый Руслан еще работает? Да, сильное поколение, не мы…

Потом еще что-то вспоминали и снова говорили – и не было конца словам, и не было им преград – ни в расстоянии, ни во времени.

– Маша, сейчас вас загонят в автобус. Ты, пожалуйста, дай мне свой нынешний адрес, я хотя бы напишу тебе. Можно?

– Конечно, дружок мой, конечно, родной… – И стала копаться в сумке. Достала записную книжку, чиркнула адрес, чмокнула меня в щеку, села в автобус и уехала.

Я остолбенел с бумажкой руке и глазел вслед оранжевому квадрату, умаляющемуся в точку. Всё, и точка пропала за поворотом. На моей влажной от пота щеке горел след поспешного поцелуя девушки, такой близкой и родной, такой безумно, недостижимо далекой.

Вот почему все последующий часы до глубокой ночи я чувствовал приливы счастья! Вот почему случились и шторм, и дожди и не отпускающая от себя ни на шаг печаль брата, и этот борщ и нежелание ехать в горку на машине, а непременно бродить с нагруженными сумками и сидеть то там, то тут. Всё не просто абы как, всё устроено свыше и выложено в гармоничную красивую мозаику из разноцветных кусочков отдельных событий, наших радостей и печалей. Слава Богу! Всё для того, чтобы мы с Машей снова были вместе, встали вместе, шли рядом! Мы будем писать друг другу письма, обмениваться словами, которые понесут от одного к другому весточки нашей детской любви, волны сочувствия, свидетельства дружбы.

– Ты что же, до сих пор любишь её? – брат подсел ближе и положил теплую сухую ладонь на моё плечо, голос его стал тихим, чуть хрипловатым, изо рта пахло борщом и чесноком. Пальцы сжали мое плечо, глаза ползали по моему лицу и вдруг опустились. – Не понимаю. Столько лет прошло. Она ведь давно с другим.

– Странно то, что ты говоришь, – вздохнул я. – Если любовь настоящая, она не зависит ни от времени, ни от места, ни от союзов с кем-то. Она просто есть и всё. Она родилась в мою седьмую осень и уйдет вместе со мной туда, в вечность. Потому что любовь – это и есть вечность, наше всеобщее будущее.

– Опять ты говоришь загадками. – Вадим глубоко вздохнул и снял руку с моего плеча, отсел и налил себе еще половник ярко-красного супа. Его покойный отчим родом из Полтавы, помнится, даже ночами просыпался, чтобы схарчевать миску борща, литра на полтора.

Обычно в такие минуты нашего с братом отчуждения я испытывал мучительные приступы одиночества. Ведь это самое страшное, когда телесно рядом с близким по возрасту родным человеком, а между вами зияет глубокая пропасть непонимания. Такое случалось не раз и не два, почти каждый мой приезд в этот пустой одинокий дом, к печальному брату. Но только не сегодня! Я почти физически, всей кожей тела, всем светом и теплом души явно чувствовал духовное единство с моей Машей. Я видел её гуляющей по берегу моря, сидящей на плетеном стуле за обеденным столом, потом на подоконнике распахнутого окна. Мы с ней мысленно разговаривали, делились самым тайным, что никому не открывали, потому что только она и я, только мы вместе, могли проживать наши сокровенные события раз за разом, снова и снова пытаясь понять, зачем всё это и куда нас ведет. Такое у меня было только с Машей – полное единодушие, абсолютно гармоничное взаимопонимание. Родственные души – говорят о таких, как мы.

Куда и откуда ехала она сегодня? С кем? Или одна? Это было неважно – ни для неё, ни для меня. Маша всегда находилась среди людей и всегда оставалась одинокой белой голубкой, проживающей где-то глубоко внутри себя, в той неизмеримой таинственной глубине, где человек один на один с самим собой, с душой, с безбрежным океаном божественной милости и любви.

Порой и мне удавались погружения в те мистические глубины сердца, тогда распахивались ворота в небесные просторы, полные сверкающего ликования и неземной красоты. Там я встречался с родными и близкими, разыскивал Машу, и мы вместе прохаживались по сочным травам среди пышных деревьев и великолепных цветов, а она рассказывала мне о себе, я – о себе, мы – о других. И в каждой фразе: нужно потерпеть еще немного, совсем чуть-чуть – что такое, в самом деле, десяток-другой лет в сравнении с миллионами, миллиардами лет вечности! Что наши тихие скорби в сравнении с мучениями первых христиан, с их жизнью на острие меча, который уже занесен над твоей беззащитной шеей, и вопрос только в том, когда сверкнет лезвие и отлетит голова, с алым фонтаном из рассеченных артерий. Что наши сегодняшние томления по сравнению с годами гражданской войны, когда брат убивал брата, или с десятилетиями голода, когда кусок хлеба – за праздник, а в пустом животе – сосущая боль; или с отечественной войной, когда миллионы лучших людей сознательно бросались в последнюю атаку, видя, как рядом с тобой летят пули, осколки, оторванные руки и ноги в багровой капели кровавого дождя, а вот эта свистящая пуля уже пронзает – буднично и бесстрастно, с едва слышным хрустом – твою собственную грудь!

Нам всего-то нужно немного потерпеть – наше одиночество в миру, окружающее безумие, всеобщее предательство и вездесущую ложь. Да, брат, да, сестра, нам часто приходится повторять горькие слова пророка Илии: «один я у Тебя остался, и меня ищут убить» – но только для того, чтобы услышать: «Я сохранил для Себя семь тысяч мужей, чьи колени не приклонялись пред Ваалом». Ну что, потерпим, брат? Конечно, потерпим, сестра!.. И еще зажжем сердца для молитвы за тех людей, которые в эту секунду смеются над нами и крутят пальцем у виска, не замечая, что стоят на краю пропасти, чернеющей мрачной бездной. Но мы-то знаем! И жалеем их, и делаем то, что умеем, что так необходимо всем нам и приятно Спасителю – ведь именно Он вразумил нас растоптать собственную обиду, подняться над унижениями, болью и встать на эту ночную молитву, когда Небеса так близки к нашим устам, когда сердце само рождает и испускает в черное звездное небо тихий молитвенный шепот, громогласный молитвенный вопль.

Этот день угас, и эта ночь уплывает на запад, с востока наступает едва заметный свет. Брат похрапывает за фанерной стеной, за окном просыпаются птицы и первыми робкими посвистами затевают рассветную песню. Я с трудом встаю с опухших колен и падаю в изнеможении на жесткую кровать. И все-таки этот день и эта ночь были чудо как хороши. «Прими, Господи, дух мой», – прошептал я и мгновенно улетел от земли туда, куда восходили мои ночные мольбы.