Страница 54 из 90
Видишь ли, Ларуня, в Джелалабаде и в последнее время в Кабуле мне стало казаться, что ты меня перестала любить и живешь со мной только по инерции. Именно потому я и говорил тогда то, что не следовало. Но эти милые письма с дороги окончательно разубедили меня и успокоили…
Вспомни, сколько раз ты уже апеллировала к разводу, и, однако, каждый раз после этого наша взаимная любовь всходила на новые вершины счастья. Ведь именно после декабря 1918 года, когда ты так же решительно стремилась разойтись со мной, когда на твоем пути оказался Склянский, были и разлука английского плена, и наше ликование после встречи на белоостровском мостике, и Астрахань, и деревенька Черный Яр, и Энзели, и Баку. А разве мы плохо жили в Афганистане? Разве этой двухлетней жизнью в искусственной… обстановке мы не доказали, что достойны быть супругами на всю жизнь? Решай, как хочешь, пушинка, я не хочу тебе навязываться… насильно мил не будешь. Но если ты отказала Склянскому из-за отсутствия любви, которое ты осознала не сразу, а только в последнюю минуту, то не может ли случиться, что ты предлагаешь мне развод при наличии неосознанной, но несомненно существующей и не умершей любви?..
Ты меня немного удивила своей просьбой не видеть тебя в Москве… Во всяком случае, не нужно улетать от меня в Берлин. Если по приезде в Москву мы формально разведемся, то я не буду тебя беспокоить даже по телефону. Мне самому будет очень тяжело встречаться с тобой, потому что несмотря ни на что я крепко люблю тебя…
Ларусеночек, на прощанье позволь сказать тебе еще два слова: если ты жалеешь, что выкинула моего ребенка, то ведь это верный признак, что ты меня любишь… Затем, поройся в своем подсознательном: не потому ли ты отказала Склянскому, что в глубине души любишь меня?.. Малютка, малютка, не забывай, что нас соединяют золотые ниточки, закаленные в огне гражданской войны…
20 октября 1923. Кабул, Афганистан
Кошечка, хотя ты меня разжаловала, но здесь меня продолжают признавать твоим мужем. Вали-хан по своей инициативе шлет тебе свою фотографию со следующей надписью на фарси: "Дорогой и многоуважаемой мадам Раскольниковой".
Эмирша послала тебе с афганской диппочтой письмо, к которому эмир сделал приписку на французском языке. Получила ли ты? Телеграфируй. Эмир уже справлялся у меня. По-видимому, они ждут ответа…
Веря в твое несокрушимое постоянство, я накупил для тебя массу подарочков и, глядя на них, улыбался, представляя себе, как ты будешь им рада. Сейчас я их попрятал подальше, чтобы они не бросались мне в глаза, так как по ассоциации с тобой, моя пушистенькая самочка, они каждый раз исторгали у меня слезы. Ты, может быть, не поверишь, но это так. Раскольников, воевавший против белогвардейцев и англичан, здесь плакал, как дитя, как маленький ребенок. Любовь жестока: она не позволяет нарушать свои таинственные законы.
На фоне зофовского сборника, о котором ты мне писала, меня очень порадовало стихотворение пролетарского поэта Сергея Обрадовича‹…› строки, задевшие меня за живое, нажавшие на мои самые чувствительные педали:
Но призрачную тишь еще не раз расколет
Зов Совнаркома, и в тревожный час
Еще не раз за подписью Раскольникова
Получит военмор приказ.
Мыша, порадуемся вместе, ведь это говорится о нашем общем. Твой навсегда.
30. Ф.Ф. РАСКОЛЬНИКОВ - Л.М. РЕЙСНЕР
22 октября 1923. Кабул, Афганистан
Дорогая Лапушка, моя несчастная половинка… Я умоляю тебя прийти на вокзал, совсем не как в ловушку, я просто хочу тебя увидеть, хотя бы в последний раз…
Октябрь, 1923. Берлин, Германия
Зайцы, милые, конечно, жива, здорова, въедаюсь в эту новую страну, которая мне знакома только в те минуты, когда какая-нибудь улица похожа на Фозанек или люди из другого народа поют "Интернационал"… Не пишу еще, ибо мой шеф (Карл Радек, с которым Лариса Рейснер была в Германии осенью 1923 года. - Авт.) на 10 дней еще не велел трогать пера - и заставляет изучать Германию и все, что в ней живого и мертвого. Самочувствие - блистательно.
Будьте очень, очень спокойны.
Ваша Лара
Октябрь, 1923. Берлин, Германия
Мои милые! Пользуюсь случаем, царапаю куриной лапкой несколько слов. Здорова, чиню свои паруса, посвистываю, как старый матрос, сосущий трубку над давнишними, много лет под спудом пролежавшими картами. Мягкая европейская осень так напоминает воздух теплых приморских городов. Думаю о Вас, - странная, ни на что не похожая семья, где огромное прошлое - "отец, мать" - эти родовые комплексы, обычно ложащиеся грузом на всякое движение, на всякий прыжок вдаль - вписаны в герб трагической, неверной, беспощадной музы борьбы. Так люблю Вас. Чтобы Мама не горевала. Чтобы ежедневно в комнате, оглушаемой пилой и солдатской "пойдем, пойдем, Дуня", - стучала машинка и делалась книга. Моя тоже сделается…
А теперь, как в цирке, как в наших военных театрах - как на всех великих и малых тропах и дорогах революции - Allons, camerado!
P.S. Свидания не просите. Письма не давайте. Я знала дурные вещи об этом товарище. Он - не стоит Вашей дружеской памяти.
Милые мои, лучше никого обо мне не спрашивайте!
19 ноября 1923. Берлин, Германия
Милые мои, милые! Все в порядке. Учусь, вижу, слышу, пишу. Никогда еще столько не работала. С этой почтой - 2-й фельетон, и 3-й - лучший, который сейчас печатать нельзя - пойдет в книгу.
Боюсь напыщенных фраз, но камень, лежавший на моей душе, кажется, отвалился. Не судите по первым статьям, будет лучше. Не пишу так, как писала с фронта - ибо фронта этого пока нет. Начнется буря, я ее смогу встретить во всеоружии, зная Германию сверху донизу.
Мои единственные, вся моя любовь, как я Вам бесконечно благодарна за то, что помогли уйти от компромисса, от полной интеллектуальной гибели, это-то я теперь вижу. Бедного Ф. всей душой жалею, плачу иногда, и Вы пожалейте, если придет, - но ничего изменить нельзя…
На моем столе Каутский, Меринг, все лучшее, что есть в Германии. Меня заставляют читать и думать. Заржавленные мозги сперва скрипели, теперь легче. Плюс огромный практи ческий опыт. - Нация на дыбе. - Смотрю и запоминаю. Помнишь, мама, чайку перед миноносцем в бою - она все со мной, пролетает, белая, над пропастями. О, жизнь, благословенная и великая, превыше всего, зашумит над головой кипящий вал революции. Нет лучшей жизни. Вас люблю бесконечно. Прошу Вас, живите там бестревожно, Вашей всегдашней творческой жизнью. Если б я знала, что это так…
P.S. В книге "Афганистан" на статье "Вандерлип" надо написать: "ПОСВЯЩАЕТСЯ РАСКОЛЬНИКОВУ". Я ему это давно еще и крепко обещала.
1923. Берлин, Германия
Милые мои, опять несколько Вам нежных слов. Не волнуйтесь, живите совершенно спокойно. Я на своем месте и- "наблюдаю крыл державных возрастающую тень". Никогда еще не работала с человеком, более близким по тому "facon le parler" ("манера ведения разговора". - Авт.), который царил еще на Зелениной, - никогда таким коренным образом не училась политическому зрению и знанию, которого, увы, несмотря на все "чтения вслух", у меня нищенски мало. О милые, перед этими событиями-небоскребами я наскоро, судорожно вооружаю свои потускневшие мозги. Моментами готова прийти в отчаяние, - хватит ли меня? Если бы теперь не ушла в большую революционную бурю - застоялась бы и обмельчала окончательно.
Пишите мне через т. Уншлихта - ему другие уже сообщили - для ИЗЫ. Ни имени, ни адреса не надо…
1923. Берлин, Германия
Милая мать, это письмо отдаст тебе мой единственный друг. Я считаю совершенным счастьем, что попала в его школу.