Страница 55 из 90
Сперва должна Вам очень подробно рассказать о своей жизни.
Во-первых, почему с этой почтой отсылаю только четвертый, а не десятый фельетон. Потому что в Германии нет еще революции, нет девятого вала, пеной и трепетом которого пишутся такие книги, какую я хотела вывезти из Берлина.
Во-вторых, революция эта, которая должна быть сделана не порывом (всякий, всякий порыв влипнет, утонет, захлебнется в теплой грязи проклятого мещанства), но каторжным, многомесячным трудом. Значит, революционного "сопереживания" у меня пока нет. А писать о Германии этого "кануна" - одним чувством, одними зрительными ощущениями - нельзя. Нужны обширные знания, которых у меня нет. К. (Карл Радек. - Авт.) взялся за мою засушенную голову, обложил меня книгами, заставил читать, не позволил уйти в частную, по отношению к всегерманской революции, партийную работу, сделал все, чтобы дать мне почувствовать прошлое Германии, политическое ее вчера, историю ее разложения, словом, все, чему он сам учился там много лет. Но т.к. при неслыханной травле, которую полиция вела по его следам, каждый мой неловкий шаг мог погубить все дело, мне на время пришлось совсем отказаться от ‹…› всякой связи с интеллектуальными и иными праздноболтающими кругами, догнивающими на шее Германии…
Я не могу Вам сказать, что для меня сделал этот человек, обеспечивший мне свободу труда, расшевеливший в моей ленивой и горькой душе лучшие творческие струны. Я не могу врать, что уже все хорошо, что уже я чего-то большого добилась, - неправда. Будет очень трудно, одиноко и опасно. Но живу, хочу жить - отхлынуло окаянное неверие, и сделаю все, чтобы оправдать безграничное доверие, мне оказанное. Может быть, он только слишком меня щадил - хотя, зная его безжалостную щепетильность, думаю, что это делалось из целесообразности, чтобы потом, когда я стану на ноги, партия взяла от меня больше и лучше, чем бы это было теперь. Все это, конечно, если не провалюсь.
Р. (Радек. - Авт.) - фрейдист. Будет говорить с папой. Во всем, что касается духа, - будет, думаю, союзником. Я очень жалею, что не могу быть при Ва шем знакомстве. Ну все равно. Милая Ма, только одно: пусть личная горечь - как она ни справедлива - не помешала бы ему увидеть трагический, чисто принципиальный стержень нашей коллективной жизни. Прошу тебя, не сердись…
Крошки, Крошки, - с Федей - что уж тут - все идет нормально. Очень Вас прошу - пишите, пишите еще, - теперь я еще больше одна - теряю эту величайшую духовную связь, какая у меня была в жизни: надеюсь, не надолго (Радек ненадолго выезжал в Москву. - Авт.). И, если буду жива, буду у него учиться и работать. Папа, смотри, у тебя будет ученик - дочка. Нет, все, все пока правильно.
Целую и люблю.
Иза
1923. Берлин, Германия
Милые, милые. Жива, очень много работаю, кажется мне, право, что-то вроде воли к интеллектуальной жизни отрастает…
Миры рушатся, классы целые платят по просроченным, столетним векселям. Если бы Вы знали, что это такое - гибель и разложение целой нации. Вонь, как из сдохшего вулкана. Плыву по поверхности всего этого, стараюсь, чтобы не заливало мертвечиной рот…
Кизи, кизи, только помните, никому ничего не пересказывайте. Погубите меня. Ваша.
1923. Гамбург, Германия
Милые мои все, старшие и младшие! Пишу из восхитительного приморского Гамбурга. Уже в течение двух недель- в Берлине и здесь - собираю материал для большого очерка о гамбургском восстании. В Берлине, во всяких трущобах, ущучила целый ряд беглецов, записала их личные рассказы. Теперь сижу у нашего Consul и пожираю литературу о славном, вольном городе Hamburg'е. Затем, дней на 10, перекочую в рабочие кварталы, собирать сведения о боях, о том, как умирали и убивали. Милая Мама, никогда еще, с 18-го года, не жила чище, никогда столько не читала и не думала, в полном, молчаливом одиночестве. Снег мне на душу падает, стою, как дерево зимой. Очень иногда без Вас и милой, единственной России скучаю. Боже, какое счастье, что есть РСФСР. Ну, приеду (тук, тук, тук), расскажу Вам ужо про проклятую Европу.
Ваша.
Если это письмо отдаст тот, кому его даю, - пригласите его, как величайшего друга. Это герой моей хроники, собираемой по потухшим разрозненным уголькам.
Еще раз люблю Вас.
Б/д. Берлин, Германия
Мои Мушки и родители! Во-первых, о творчестве, как о важнейшем. Написала нечто: Ullstein Verlag, агитпроп немецкой пошлости. Кажется, одна из лучших моих будет вещей. Начала "Рур". Привезу домой полный груз.
Во-вторых, мои письма относились к периоду кризиса, который пережит и кончен раз навсегда. Мне не хочется об этом писать - но, как люблю Маму: никто не хотел меня поломать и никто бы этого не позволил. Если я чего-нибудь сегодня боюсь, то не мелочных напастей, а большого солнечного света, тяжести, которую, быть может, тяжелее всего нести человекам: тяжести безоблачного и полного счастья.
Мы умели быть легкими и счастливыми, будучи придавлены дубовым комодом. Теперь вопрос в том, сумеем ли сохранить эту ясность и вечную свежесть на вольном воздухе. Я не боюсь и не сомневаюсь. Кто проиграет в этой большой игре - прав и богат перед собой и "святым духом".
Мы вместе в Берлине. Завтра летим аэро на юг. Затем К. один - домой, я еще 3 недели попишу.
Получила очаровательное письмо от новых "Известий". Пишу и для них. Из намеков видно, что поставлен вопрос о посылке меня в Китай. Вот тебе и Скворцов! Кажется, редактор с чутьем.
Еще больше вошла в немецкую Grosse Presse. Вчера ужинала у Берндхардта (Tageblatt), который тебя, папа, помнит. Ничего, эти вечера в бесплодном, как электричество, свете интеллектуальных солнц тоже не пропадут даром. Хорошо знать, как роятся песчинки мозга у людей тонкой и враж дебной культуры. Ненавижу их и очень понимаю. Очень интересный круг возле "Квершнитта" - они показали галереи, библиотеки, несколько садов и фасадов - лучшее, что осталось от старопрусской культуры - Меринга, Фейербаха, Тома и Ронера. Но это все, когда приеду. Целую Вас очень.
Не надо за меня бояться. Ни разу еще, даже в худшие дни, не сожалела ни о чем. "Вот он, от века назначенный, наш путь в Дамаск…" Но по большой любви - большие будут и жгучие слезы.
Мушки, а главное, насчет творчества - нет никаких причин для недовольства. Есмь и буду.
Затем, у меня оказалось в Германии большое имя. Оно звучит гордо, и ношу его с честью. И не как привесок к кому-то, а сама по себе бываю, дружу и враждую. Скоро увидимся (через 20 дней).
Как мы покупаемся в Крылатском, какие будут разговоры и рассказы. Вчера еще раз ужинали с Бернхардтом - велел кланяться.
Начало 1924 г. Москва
Плетеная моя родимая, милая любимая головушка, маковый цветочек! Безумно нужно мне тебя, кизотную, повидать. Наша бурная первая встреча, вполне естественная после 9 месяцев разлуки, нарушила всю программу наших разговоров. А ведь нам нужно о многом переговорить. Давай увидимся сегодня или завтра. Я постараюсь держать себя в руках и по мере возможности не расстраивать мою малютку, шлепнувшуюся в арычок, откуда мне так хочется вытащить ее на лоно нашей супружеской кроватки, чтобы обогреть и приласкать за муки нашего общего девятимесячного одиночества.
Крепко целую тебя в умный лобик, твой Фед-Фед, он же речка Зай, которая впадает в икское устье.
P.S. Пушинка, как хорошо, что нас парочка, а не одна штучка!
Начало 1924 г. Москва
Любимейшая Лебединушка, мой милый ласковый пушистенький мохнатик! Я пришел от тебя домой вполне умиротворенный. Я так рад, что нам, наконец, удалось поговорить по-хорошему, по-человечески, по-старому, как мы давно не разговаривали, - а самое главное, понять друг друга и найти общий язык…