Страница 53 из 90
Федя, голубчик, не надо меня видеть в Москве - все кончено разойдемся, как люди.
Л.Рейснер
18 октября 1923. Кабул, Афганистан
Дорогая Ларусенька, родная козочка, бедная мятущаяся девочка!
Ну, что же это такое, Мамси? Я вижу, что ты совсем заблудилась там, в этой Москве, как в лесу, без своего проводника. Матушка, загляни еще раз поглубже внутрь себя: поищи, не осталось ли там какого-нибудь теплого чувства ко мне, которое ты, может быть, нарочно стараешься заглушить и задушить. Не производи над собой такой вивисекции. Тщательно осмотри все тайники своего сердца, прежде чем окончательно и бесповоротно бросить меня. Когда не любят, то не пишут таких жгучих, страстных писем, как твои, еще так недавно получавшиеся мною в Кабуле. Ведь ты же писала их искренно. Я тебя знаю: ты никогда не стала бы создавать мне иллюзию любви. Значит, откуда же, из каких корней выросло твое письмо от 4 сентября, привезенное мне Самсоновым? Ты пишешь о ребеночке. Но разве я его убийца? Поверь, мне также бесконечно жаль, что это маленькое бесформенное существо не могло появиться на свет. У меня до сих пор все переворачивается внутри, когда, продолжая твою политику, я на вежливые вопросы иностранцев: "Comment est la situation de madame?" - вынужден отвечать: "Grand merci. Tout va bien. Y'espere que dans deux mois. Je deviendrais le pere". ("Как здоровье мадам?" - "Спасибо, все хорошо. Через пару месяцев будет танцевать. Мне не довелось стать отцом". - Авт.).
Мышка, но разве мы с тобой виноваты, что на втором месяце его жизни произошел выкидыш? Нет, виноваты затхлые условия "жирного и сытого" афганского прозябания, условия, вдвойне тяжелые для таких нервных и впечатлительных натур, как мы с тобой. Кроме того, ты сама писала, что все равно не довезла бы его: такой страшно трудной была дорога. Но если хочешь, давай примем решение во что бы то ни стало иметь ребенка. Правда, на нем не будет почивать аромат джелалабадских роз, но чем же хуже розы Италии или пушистые снега и цветистые луга нашей милой социалистической родины?
Я должен тебе признаться, что у меня пробудился инстинкт отцовства. Но то лько я хочу иметь ребенка исключительно от тебя, моя нежно любимая, еще не разведенная жена…
Ты была недовольна моими первыми письмами из Кабула, которые казались тебе недостаточно страстными, и ты видела в них симптом моего охлаждения. Надеюсь, что последующая переписка разубедила тебя. Во всяком случае, если бы я держал курс на развод, то имел бы мужество открыто об этом написать и никогда не стал бы маскировать свое желание холодной формой лишенной чувства корреспонденции. Неужели ты в этих письмах не почувствовала живого биения любви? Во всяком случае, чтобы не было недоразумений, пишу черным по белому: никакого развода я никогда не хотел и ни в какой степени не желаю его сейчас. В Джелалабаде и в Кабуле я говорил только о том, что нам надо об этом подумать. Но в первые же дни после твоего отъезда я осознал, что никогда еще не любил тебя так крепко, так бешено, как сейчас. И когда я писал тебе первое письмо, я уже знал, что безмерно люблю тебя. Видишь ли, когда люди все время живут вместе, то они зачастую не могут дать отчет в своих чувствах. Разлука в этом смысле является прекрасной проверкой. Мыша, не заботясь о своем самолюбии, открыто говорю тебе, что все мои помыслы сводятся к непреодолимому желанию продолжать наш счастливый - да, счастливый, пожалуйста, не опровергай, счастливый для нас обоих, спаянный кровью гражданской войны, брачный союз.
Я хочу, чтобы ты осталась моей женой, а я твоим мужем. Если твои желания не совпадают с моими, то в таком случае инициатива развода всецело принадлежит тебе и я не могу нести за него даже половины ответственности. Обоюдного согласия тут нет…
Мушка, мушка, ты так торопишься жить, что, может быть, когда это письмо, карабкаясь по перевалам и изнемогая в борьбе с мучительно длинным пространством, нас сейчас разлучающим, придет, наконец, в Москву, то окажется, что ты уже вышла замуж за какого-нибудь противного павиана вроде Склянского, к которому мы с тобой дружно питали чувства сдержанной антипатии.
Мыша, все эти бесчестные люди, которые охотятся за тобой, моей Дианой-воительницей, они любят только твое тело, они не понимают и не ценят твоего гения. То, что ты выдающаяся писательница, крупнейший художественный талант,- это им нужно не для духовной полноты умственной жиз ни, которую они никогда не ведут, а лишь как острая приправа к их развратным ощущениям. Не забывай, песчинка, что я, как умел, старался сберечь твое дарование даже в среднеазиатских дебрях, за что и удостоился благодарности со стороны нашего общего отца. Но не думай, мушинька, что если в мое отсутствие с тобой случится какой-нибудь грех, то ты уже не сможешь вернуться ко мне. Я сумею доказать тебе мою любовь тем, что если ты придешь на вокзал меня встретить и заявишь, что мы остаемся "супругами", то при таком радостном воссоединении пушков на прошлом будет поставлен огромный крест. Вспомни Свияжск. Мы с достоинством вышли из истории с Л.Д., в самом деле оказавшейся вполне случайным эпизодом.
Я не призываю тебя разводиться с твоим воображаемым новым мужем, чтобы возвратиться ко мне, я только открываю тебе эту возможность в случае твоего желания. Но если моя пылкая любовь на шестом году брака тебе смешна и противна, если в ответ у тебя не шевельнется хоть маленький кончик взаимного чувства, то тогда, конечно, нам следует разойтись. Я не признаю семьи, основанной не на любви. По приезде в Москву ты дай мне ответ…
Прощай, моя милая гордая самочка, уходящая в таинственную даль с высоко поднятым пушистым хвостиком. А помнишь, как было нам весело, когда после тяжелых недоразумений вдруг оказывалось, что пушки снова объединились. У нас обоих сразу точно сваливался с сердца камень…
Не смея прикоснуться к закрытым на замочек губам, почтительно прикладываюсь к твоей правой руке. Горячо любящий тебя Федор Раскольников.
P.S. ‹…› Милейшая маленькая Соловьева рассказала мне о том кошмаре, о той эпидемической вакханалии нескончаемых разводов и новых браков, что творится сейчас в Москве в советских и, в частности, в коммунистических семьях. Она говорит, что иногда сходятся вместе пять или шесть бывших и настоящих жен того или иного ответственного работника. Не успевают износить башмаки, носившиеся при одном муже, как уже венчаются с другим кобелем. Бррр, как гнусно, омерзительно, тошнотворно! Неужели и мы с тобой, Лариса, уподобимся партийным мещанам? Нет, я всегда считал, что ты женщина с принципами, с коммунистической этикой. Тут произошло какое-то роковое недоразумение…
Конечно, я был перед тобою виноват: порою груб, порою невнимателен. Такую жену, как ты, нужно было носить на руках; разговаривать, стоя на коленях. За всю мою вину, которую я осознаю и в которой жестоко раскаиваюсь, умоляю простить меня и не помнить лихом. Если же ты придешь к выводу, что твоя этика позволяет тебе жить со мною, то я даю честное слово коммуниста, что многое и многое из нашего прошлого, о чем тебе неприятно вспоминать, больше никогда не повторится. Я покажу тебе перед всеми большое внимание, я окружу тебя исключительной заботливостью, я буду усыпать твой путь розами.
Преданный тебе до смерти.
Раскольников
Б/д. Кабул, Афганистан
Дорогая, улетевшая из моего гнезда ласточка!
Твое роковое письмо от 4 сентября произвело на меня ошеломляющее впечатление, так как я по-прежнему люблю тебя без ума. Не буду говорить о слезах…
Пусть для внешнего мира мы разошлись по обоюдному согласию. Но на самом-то деле мы оба хорошо знаем, что ты меня бросила как ненужную, никуда не годную ветошь…
В своих письмах с дороги и из Москвы еще так недавно ты называла себя моей "половинкой", "до скрипа зубов" хотела видеть и ласкать меня… в то время ты меня искренно и горячо любила. Ты с нетерпением ждала моего приезда в Москву и в случае моей задержки даже сама была готова вернуться в Кабул. Последнее из этих писем помечено 17июля. Значит, катастрофический перелом произошел в период между 17 июля и 4 сентября. Правда, в каждом из этих писем ты, вспоминая мои слова, говоришь о возможном разводе, но относишься к нему отрицательно, во всяком случае, инициативу предоставляешь мне. Видно, что этот вопрос волновал и беспокоил тебя все время…