Рагу из дуреп

– Не у меня, а у нас моргидж и кредит, – подчеркнул Джим. – В доме ты живёшь, а на машине ездишь как пассажир. А у меня лично ещё и алименты.

Да-да, Джим был до меня женат и платил алименты на пару усыновлённых им детей. Но говорить о них не любил, в дом их не приводил, и потому я даже не знала ни пол детишек, ни возраст.

– А ещё у меня – таксы! О, – Джим страдальчески закатил глаза. – О, скоро снова таксы.

Речь шла не о милых длиннотелых собачках, а о чём-то жутком и беспощадном. Это слово я частенько слышала, возвращаясь с работы по утрам, когда Джим сводил ежедневный дебет-кредит, деревянно бубня под нос, куда, когда и сколько платить по счетам, что копились на его письменном столе, а сколько отложить на таксы, когда придёт время платить и за них. Но что такое эти неумолимые «таксы», я как-то до сих пор узнать не удосужилась. В моей новой жизни появилось много понятий, о которых я почти не имела представления. Но день ото дня всё больше накрывавшее меня глухое безразличие ко всему, что не касалось меня лично, уже не стимулировало былой страсти к познанию.

– Таксы? О, таксы! – опять взвывал Джим. – Таксы – это проклятие! Как и моргидж, впрочем... Но таксы! Таксы! – В его деревянном голосе появлялись трагические нотки.

– Ты можешь мне объяснить, что такое «таксы» и почему ты их так боишься? – попыталась выяснить я однажды. Джим обречённо махнул рукой и снова перешёл на свой обычный, вежливо хватающий за горло тон: – Таксы – это налоги. Их надо платить, – и скрылся в своей спальне, где уже с минуту трещал скайп. – Хэлло, май френд. Десятый левел?! Да это же плёвое дело! – И дверь закрывалась.

Сквозь дремоту до меня долетали обрывки разговора ещё и с каким-то Эндрю, который сообщал Джиму, как хороша была арт-выставка, и как высоко оценены картины, которые там экспонировались.

– Я вот-вот прославлюсь, – как-то объявил мне Джим, нехотя ковыряясь вилкой в тарелке. Моя виртуозная (по моему личному мнению) стряпня его не вдохновляла, а тщеславие так и пёрло наружу. – Я почти у цели, соперников быть не может. Когда SoHo продаст мою первую картину, мир обо мне заговорит. И случится это уже скоро! Мы – американцы! Мы самые успешные и талантливые.

– А по-моему, ты ошибаешься, – с тайным злорадством рискнула возразить я, не очень-то веря в его успех и памятуя расхожую поговорку: «Если ты так умён, почему беден?» Кроме того, у нас в колледже ни одного отличника из англосаксов не было. Даже просто белых отличников не было, всё больше японцы, корейцы и китайцы. Я намеревалась назвать и русских, потому что, невзирая на слабое знание языка, с которым приехала, до замужества я была на курсах в числе первых. В чём помогли мои три курса консерватории, которую, если бы не приятельница с барахолки, я бы уже окончила. Но она так убедительно расписывала мне прелести рынка, так сорила шальными деньгами, что я соблазнилась и бросила учёбу.

В общем, я скромно промолчала.

– Я никогда не ошибаюсь, – Джим иронично посмотрел на меня и провозгласил с резкой убеждённостью: – Мы – единственная супердержава, самая богатая и самая образованная. Все Нобелевские премии – наши.

Ну, надо же! Полный абзац...

– Да ваша экономика это всего... да всего двадцать процентов – производство! Остальные восемьдесят – услуги (это из статистики в интернете). Вы же отдаёте свои рабочие места Китаю, а это мина замедленного действия!

– Это ты, русская, говоришь мне? – его голос стал холодным и колючим. – Кто выиграл холодную войну? Кто в реале придумал компьютер? А интернет, эту виртуальную вселенную? А фривей?

– Фривей придумали римляне, причём древние, – не сдавалась я. – Это не я говорю. Это факты. И нобелевцев трогать не будем: американское гражданство получают люди самого разного происхождения. А вот почему, к примеру, на ежегодных Международных школьных олимпиадах первые места традиционно занимаем мы? А вы только за нами. Почему?

– Это неправда, – отчеканил он голосом, в котором уже глухо бултыхались кусочки льда…

– Как же неправда, Джим? Возьмём вот результаты 2008 года. Первое место у Китая, второе – у России. Шесть золотых медалей. Шесть! Все Иваны в золоте! А США на третьем месте. В 2009-м первое место – по-прежнему у Китая, второе – у Японии, а за ней – Россия: пять золотых и одна серебряная – наши только на чуточку отстали в командном первенстве. А США опять – в хвосте, причём среди участников – ни одного белого!

– Правильно. Мы самая гуманная нация в мире. Иначе бы нас обвинили в расизме.

– Я разве об этом? Я об интеллектуальном ресурсе. Ваш – в Китае и Корее!

– Я не понял, дорогая. Ты провозглашаешь апартеид?

– При чём тут апартеид! – ещё больше изумилась я неожиданному повороту.

– Ты же сказала, что белый этнос уже сам себя замещает.

– Не говорила я такого!

– Как же не говорила, дорогая? Вот дословно: среди победителей – ни одного белого.

– Ну? Так оно и есть, ни одного. Это факт, а не апартеид.

– Это апартеид. Только с обратным знаком. Не советую флудить такими выкладками.

Джим бросил на меня испепеляющий взгляд и молча направился к двери. Он как никто умел создавать вокруг себя зоны пустоты…

– Пожалуйста, хан, – приостановился он на выходе, – подбери что-нибудь поприличнее из одежды, вечером я заеду за тобой в колледж – мы приглашены на парти в честь Дня независимости.

И уже перешагнув порог, прежде чем закрыть дверь, мстительно добавил:

– Да не забудь сначала принять душ. Там будут мои коллеги. Хоть ты и похожа на белую, я не хочу, чтобы из-за тебя надо мной смеялись за спиной.

***

Часы показывали десять утра – до уроков ещё два часа. Я решила пока «заняться хозяйством». Если продолжать экскурсию по цокольному этажу, то, протиснувшись между кипами картона с беспорядочно набросанными красками, упрёшься в одну из кладовок, где стоит новенький сверкающий «Шанель» – не флакон духов, а велосипед – да-да! Для меня тоже стало откровением, что дом Коко производит не только духи и маленькие чёрные платья. Дизайнерский велосипед также был выдержан в классическом чёрном цвете. С седла и багажника свисали элегантные стёганые сумочки, которые больше пристало бы носить через плечо, а на раме красовались две скрещённые подковки – эмблема, знакомая каждой уважающей себя женщине. Я, затаив дыханье, вожделенно ходила вокруг этого чуда и, наверное, напоминала кота, ронявшего слюнки на жирную мышь. Пользоваться им мне не дозволяли категорически. Без всяких объяснений, вопросов и тем более ответов!

«Chanel» всегда стоял одиноко, иногда чуть припорошенный пылью, на которую мне строго указывал белый конусообразный палец хазбенда. Сам же хазбенд ездил на чёрном спортивном «Pontiac-Firebird», который был так неприлично-шикарен, что вызвал бы обморок у всех моих приятельниц на родине.

Остальное пространство, кроме шкафов, занимали Джимовы эскизы разных лет. Их было так много, что не хватило стен на первом этаже. Они грудились, закрыв собой даже крохотные, с носовой платок клочки проёмов между дверями; спускались в цоколь, чтобы не тесниться и не соперничать за право быть замеченными, ведь уровнем выше всё было занято более успешными и более скорыми на подъём. Назвать эти эскизы картинами на мой неискушённый в гейм-арт-течениях вкус было трудно. Трёхмерные яркие, цветные разводы, среди которых угадывались птицы, цветы, и даже чёрные коты, яростно выгнувшие спины или, наоборот, застывшие в созерцании луны. Лица каких-то женщин, выписанных с явным чувством, но почему-то, как большие чёрные мухи, увязшие в паутине собственных волос, или черепа и кости возле склонённых в молитве монахов, а то вдруг снова солнца, острые лучи которых упирались в подпись: Джеймс Смит. Подпись была каллиграфична, готична и чем-то похожа на того чопорного Джима, которого я знала, и совсем не вязалась с яркими, даже сумасбродными мотивами.