Рагу из дуреп

Ну вот, подумала я, в каждой избушке – свои погремушки! Одна сокурсница-иранка рассказывала, что у них до сих пор мужчины и женщины даже на лыжах катаются по разным склонам гор, и до сих пор женщина ни в чём не перечит мужу на людях. Но то восток, а тут – цивилизованная страна, где женщины рулят не хуже мужчин. Отчего же вместо нежных слов и поцелуев этот отчуждённый тон?

– Джим, я только десять минут назад вышла из ванной, – попробовала я защититься, принюхиваясь к самой себе – никаких запахов, разве что лёгкий аромат шампуня.

– Повторяю, от тебя не должно пахнуть ничем натуральным! Это стыдно.

Его голос стал напоминать скрип мерно раскачивающихся качелей, сходство с которыми усиливала колышущаяся на пологе кровати Джимова тень. Живые интонации с каждым словом исчезали из его голоса, а сам Джим вместе со своей тенью, вероятно, для пущей убедительности на каждом слове как бы вколачивал гвозди в мою голову. «Тюк – это позорно! Тюк – это отвратительно!»

– Никогда больше не огорчай меня подобным образом, – повторял Джим деревянным, не допускающим возражений тоном. – Никогда. Слышишь, хан?

Я прыснула. Этот «хан» (сокращение от «honey») был самым ласковым из пиндосских словечек, что-то типа их же «бэби» или нашего «дорогая». Буквально же оно переводится как «мёд», и всегда, когда Джим меня так называл, я представляла себя или ложкой дёгтя в огромном деревянном жбане мёда или ханом в атласных подушках, из-за чего никогда не могла удержаться от смеха. Засмеялась я и сейчас, чуть не выдав всё, что по этому поводу вертелось у меня на языке. Про то, что, боясь назвать меня «пятницей», Джим называл меня ханом! И про тегеранско-афганские традиции, и вообще, кстати, про гендерные искажения, которые ведут к нарушению взаимопонимания полов – наткнулась на днях в инете на чьё-то дипломное исследование по этой теме. Но исхитрилась сдержаться: всё же первая ночь с любимым человеком в первом в моей жизни собственном доме в новой для меня стране…

– Джим, ты забыл: я и в самом деле женщина! – попробовала я разрядить обстановку и слегка подвинулась в его сторону.

– Женщина не должна пахнуть, – взъелся он опять. – Человек вообще не должен ничем пахнуть, это стыдно, – и, аккуратно ухватив подушку за ухо, без тени сомнения двинулся к двери.

– Я не могу спать в газовой камере, – буркнул он на прощанье. – У меня аллергия. И вообще, я не засну на этой чудовищной кровати! – Раздался щелчок замка и в кабинете заклацало: Джим топтал кнопки клавиатуры.

До утра я осталась одна на широченном ложе под сказочным балдахином, которому впору прикрывать утехи гаремной красавицы. Увы, наша первая из возможных тысячи и одной ночи не задалась. Утром снова щёлкнул замок, теперь уже входной двери – Джим ушёл на работу.

Так началась семейная жизнь.

***

Что если бы тогда, в самом начале, я не приняла условия этой игры, называемой браком? По сути, это ролевая игра, которая диктуется именно ролью, а не личностью как таковой. Ведь мы влюбляемся, сходимся и живём с одной какой-то, более близкой нам частичкой друг друга. В то время как остальные остаются где-то в глубине, неразличимые до самого финала. То-то в Талмуде: «Мы видим вещи не такими, какие они есть, а такими, какие мы есть». Древние уже знали эту истину. Но кто нынче читает древних!

В нашем доме царила глубокая, каменной кладки тишина. Целыми днями Джим пропадал на работе или за монитором своего «Apple»: корректировал чьи-то эскизы, рисовал свои собственные, а иногда переводил «электронную бумагу» или встраивал некие ускорители Интеллекта. А то вдруг начинал кому-то стенать по скайпу, что опять случайно снёс все диски и комп наловил жуков – то есть вирусов. Даже в воскресенье, бывало, срывался он искать сверхзащищённые баймы какого-то там поколения и возвращался только в одиннадцать вечера (но не позже), усталый (но не голодный). Последнему обстоятельству я была рада: отпадала необходимость вскакивать и разогревать ужин. Утром после работы мне и так нужно было выдраить до блеска оба этажа, постирать всё, что брезгливые пальцы Джима набросали в пластиковую корзину и не опоздать в колледж на бесплатные курсы английского, где почти ничему не учили, зато каждую неделю экзаменовали. В таких обстоятельствах моя повседневная жизнь разнообразием не отличалась: работа – стирка – кухня – аудитория – спальня. Причём в спальне, под восточным балдахином – воплощением прежних моих грёз – чаще всего я оставалась одна. Ну разве Сиенна осторожно пробирался и укладывался на ковре с моей стороны, периодически глухо постукивая хвостом, если встречался со мной глазами.

Так было заведено с первых дней и длилось уже много месяцев. И хотя дело шло к лету, в доме становилось всё холоднее, будто постепенно отключали отопление. Я даже всерьёз задумалась, что до замужества, в колледже, я проводила время куда интереснее: занималась сёрфингом и снорклингом, бегала на лыжах, в конце концов! И не надо было каждый день выкручивать горячие бутерброды к Джимову завтраку. Тем более что денег, выделяемых мне Джимом на расходы, катастрофически не хватало. Времени – тоже, и хоть я неустанно читала, однако читала по-русски, и подзаработать на англоязычных интеллектуальных конкурсах мне не светило.

Порядок в Джимовых шкафах тоже не обещал мне сладкой жизни. Вся одежда на плечиках строго блюла цветовую гамму: белые вещи висели исключительно с белыми, голубые – с голубыми, чёрные – с чёрными. Висели, постепенно сгущая оттенки и переходы в другие цвета. Сорочки чопорно держались отдельно, длинные рукава не соприкасались с рукавами короткими. А трусы и носки, не желая лежать на одной полке, разбежались друг от друга в диаметрально-противоположных направлениях. Причём светлые отказывались соседствовать с темными, а цветные – с однотонными. Пятновыводитель «Клорокс» на верхней полке венчал эту картину. Уж-ж-ж-жас! Неужели сортировке сорочек мне придётся посвятить всё свободное время и, вероятней всего, другого от меня в этом доме не потребуется?

Но отечественные подруги кричали по скайпу: сиди – и не рыпайся! Нечего на родине делать, все только и мечтают убраться с неё подальше. Потому что стало там ещё хуже: целые кварталы отключают от энергоснабжения по несколько раз в сутки и ходить вечером стало ещё опаснее. Никаких распределений на работу не жди, разве в село на гроши и без права на бесплатную квартиру. И, скорее всего, найти работу после учёбы вовсе нереально. Вот компьютерщикам, как всегда, везёт – их пачками принимает Германия, а там – приличная зарплата и социалка. Но мы-то не компьютерщики! В лучшем случае нас в Польшу замуж возьмут. Но Польша тоже страна бедная, многого не получишь.

И все мне завидовали.

Я же тем временем вскакивала в три утра, чтобы до рассвета вместе с заспанными тинэйджерами доставить подписчикам газеты. На более серьёзную работу меня не брали: сказывалась нехватка английского, но главное – отсутствие постоянной грин-карты и постоянного разрешения на работу.

– Я думаю, дорогая, тебе стоит присмотреть себе постоянную работу, – будто нарочно сыпал соль на рану Джим. – У нас многие студенты работают, а деньги нам не помешают – у нас машина в кредит и моргидж.

– Не у нас, а у тебя машина и моргидж, – обычно буркала я в ответ.

Моргидж! Так жутко для русскоязычного уха величали здесь обычную ипотеку. И если ипотека, рифмуясь с дискотекой, заманивала людей, то моргидж – наоборот... Ну, а машину мне Джим не покупал из принципа, из того же принципа не давал мне свою (хотя имел их в гараже три штуки), и учить меня вождению тоже не планировал. Газеты я развозила на стареньком, лично купленном за десять баксов на гаражке – гаражной распродаже – велосипедишке.