Страница 29 из 46
– Пора любви, пора стихов.
Не одновременно приходят…– декламировала она, распахнув на районное начальство искрящиеся от софитов глаза и зачарованно глядя в их лица.
– Зажжётся стих – молчит любовь,
Придёт любовь – стихи уходят…
И смотрела на них с такой детской затуманенностью и неистовостью, что те переглянулись и, ни слова больше не говоря, отправились восвояси. Жила Ася чем-то совершенно безрассудным, от реальной жизни напрочь оторванным. И не задумывалась о будущем.
«А ведь жаль, – переговаривались по пути представители власти, – образованная, культурная, людям нравится. Но блажная какая-то… Чего бы стоило: парочку куплетов о доярках включить, портреты лучших механизаторов на задник насветить и галерею передовиков производства в клубе сделать. А хотели ведь ей место в отделе культуры приберечь. Могла бы карьеру сделать. И чего это с девкой? Юродивая, любовью бредит. Свербит, штоля? А замуж нейдёт…»
– Ты, дочка, убери про тройку-то, – на одной из репетиций посоветовал Асе колченогий шофёр Иван Захарыч. Всю жизнь, пока не разбился на здешних ухабах и не сломал ногу, возил он Председателя, а дочку выдал в город не за кого-нибудь, а за кгбешника. В общем человеком он был знающим, да и Асю ценил. Считал: побольше бы таких девчат – и мужики б не пили от скуки. – Не надо, Ась, про тройку-то. Вот про любовь оставляй, это можно. Любовь – дело хорошее, любить надо. А про тройку убери.
– Эх, кони, кони, что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? – взвывал в эту минуту за сценой громкий голос Серёги Завьялова, десятиклассника. Он готовился поступать в культпросвет и потому проводил в клубе всё свободное время. Гоголевский отрывок из «Мертвых душ» Серёга знал наизусть и намеревался поразить им приёмную комиссию.
За тремя девушками, наряженными в черные трико с бубенцами и изображавшими, судя по лошадиным маскам на лбах, коней, трусил, держа в тяжёлых ручищах атласные ленты-поводья, Васька – мужик женатый, но на театре помешанный и игравший в его первом составе. Звался он по пьесе Александром и числился сыном откупщика-миллионера. Дома у него из-за этой пьески последнее время постоянно клокотали скандалы: не нравилось жене, что солидный семьянин на глазах у всех увивается на сцене за тремя красотками-старшеклассницами. Но Ваську и это не пугало – такова сила искусства! Остановить Ваську могли только пол-литра! И то не всегда!
– Русь, куда же несешься ты? Дай ответ!... Не дает ответа… – горестно вопил за сценой в микрофон Серёга Завьялов.
– Так почему же, Иван Захарьевич, тройку-то убрать? Хорошая же тройка получилась? – недоумевала Ася в перерыве после первого акта. За окном уже выли стартёры – Ваську менял дублёр.
– Это, конечно, дело твоё, дочка, – гася в кулаке контрабандный окурок, вытер он скомканным платочком лицо. – А только не дай господь кому вздумается спросить: «А кто ж это едет на тройке-то?» Тройка-то – она сама Русь. Русь ведь изобразил Гоголь в тройке-то, – отсыревшим голосом пояснил бывший председательский шофёр.
– Ну? И что? – удивилась Ася. – Там и сказано, что Русь.
– Дак… в том и дело. Русь! С кем мчится-то? И кого везёт?
– Как кого, Иван Захарьевич. Человека она везёт. По делам.
– По каким таким делам и какого человека, Асенька? Как в книге написано?
– Ну, Чичикова везет. Мёртвые души скупать.
– О! – торжествующе тыкал в небо пальцем Захарыч. – Чи-чи-ко-ва! Мошенника!
– И что? – Ася всё не могла взять в толк главную мысль старика.
– Мошенник тройкой-то управляет! Проходимец! Скупает души мёртвые. Скупает! К нашенским временам ведь, поди, всё скупил. Вот и мчит Русь до сих пор, сломя копыта, по его, мошенничьим, делам! По личным... Точно тебе говорю: убери ты, ради бога, тройку. И у тебя ведь тоже – кого тройка-то везет? От-куп-щи-ко-ва сына! За каким лешим? А чтоб все деньги сграбастать у этих самых барышень. А потом им свои права качать! Вот как денежки-то у них к рукам приберет, так и почнет изгаляться. Поначалу оно всё не видно, куда клонится. А уж потом и поздно бывает. Так что убери ты тройку эту, ну её к лешему.
***
Человеческая душа приходит в этот мир впервые. И покидает её тоже всегда впервые. И какой уж она видит этот мир, ведомо только ей. Да ещё и смотрят люди в свои окошки, со своего пригорка. И видят каждый свою картинку. Может в чём-то и похожую, но не ту. Взгляд каждого ощупывает всё, что под него попадает, но если ему что-то не нужно, он словно бы и не замечает этого. Видит лишь то, что хочет увидеть. И Ася смотрела и видела. Наверное, там, где на немощёных улицах плескались серые домашние гуси, виделись ей дикие лебеди в синем Меотийском озере. Или страна Гринландия с её Фрези Грант и капитаном Греем, с карнавальными и суматошными морскими городками, которых в жизни нет и никогда, скорее всего, не было. А уж то, что никогда не будет – это факт…
***
А на премьеру приехал к ним областной корреспондент. Плечистый парень в очках и по моде зауженных брюках. Какой-то Ян Дуб (псевдоним, наверное). В одной руке держал он увесистый фотоаппарат, а другой пощёлкивал удивительной авторучкой, внутри которой, если наклонять её вверх-вниз, белокурая красавица оказывалась то в купальнике, то без него. Причём довольно крупные её груди, ничем уже не скрытые, просматривались совершенно бесстыдно. Лицом красавица смахивала на Асю, и особенно это стало заметно, когда вдруг явилась Ася на работу в клуб блондинкой. Вообще-то, как и положено девушке с отчеством Рамазановна, была она яркой шатенкой и напоминала славку-черноголовку. Такая же верткая, непоседливая, с голосом, напоминающим валторну – так сказал тот корреспондент Дуб. В селе валторны не знали, они больше в птицах разбирались. Благо птиц в те времена в садах и в посадке было видимо-невидимо. И звенькали, и тренькали на все лады. Да ещё скворцы передразнивали то одну то другую. Да и Ася, как славка, любила подражать птицам. В прогонах она, если не играла на пианино, то насвистывала. Природу изображала. И по дороге на работу высвистывала то соловьиные коленца, то песенку дрозда, то иволге подражала. И если кто слышал за оградой слишком уж бойкое птичье состязанье, понимали – Ася идёт. Но про валторну ей сказал корреспондент. Он был любителем музыки и даже играл на каком-то инструменте. С тех пор, как Ася стала блондинкой, он что-то усмотрел и стал наезжать часто. Просто таки каждый день. Когда же в областной газете появилась фотография Аси с рассказом об их первом в области театре, Дуб пригнал на велосипеде и развесил по стенам её портреты вместо старых репродукций. И шатенкой, и блондинкой, и с улыбкой, и серьёзной. И были эти портреты, точь-в-точь, как в настоящем театре, куда многие ездили на премьеры вместе с Асей. Вообще-то, кое-кто обиделся – их портретов вовсе не оказалось, даже коллективного снимка. Но так как главной в этой придуманной на сцене жизни была всё-таки Ася, о том лишь перешёптывались.
Дуб ездил всю осень. Сначала на рейсовых. Потом на попутках. Пару раз на велике, один раз даже на мотоцикле. Ездил и о чём-то долго-долго говорил с Асей, пока опять шёл прогон водевиля и женатый Васёк из главного состава, уже без тройки девчат-лошадей, заезжал то к Катеньке, то к Настеньке, то к Машеньке. А они жеманничали и радостно хихикали, сидя на сундучках с приданым. Но ни до чего Ася с Дубом тем так и не договорилась, потому что ей почему-то позарез нужно было сначала победить на смотре художественной самодеятельности. А смотр – только весной. Да к тому же что-то у неё всё не ладилось: то один из актёров напьётся, то другой срочно на работе понадобится – обычная сельская жизнь. Потом пришли зима и бездорожье, и, как следствие – бездубье. А потом как-то вдруг сама Ася расплакалась, потому что сожгла утюгом белое Машенькино платье – оно из нейлона было. И долго безутешно рыдала над ним, прижимая воздушную оборку к разгоревшимся щекам.