Страница 49 из 105
Глава тридцать девятая. Чита. Шилкинский район
(в которой пьют и дерутся)
Вечером на пиру Четвертый сидел на почетном месте рядом с мэром. Городской голова подробно расспрашивал его о дороге, о дорожных приключениях, но больше всего, разумеется — о своей ненаглядной доченьке. Четвертый в очередной раз пересказывал все в мельчайших деталях, при этом постоянно поглядывая в дальний угол зала. В данный момент его занимали вовсе не вопросы мэра, а исключительно развлечения спутников.
Жир и Тот никаких почестей не удостоились, но, с другой стороны, хорошо, что их вообще пригласили. В Чите, как и в других крупных городах, по-прежнему плотно контролируемых людьми, процветала сегрегация в стиле «С собаками и демонами вход запрещен». Поэтому никаких других демонов за столом не было и быть не могло — сплошь гомо сапиенсы. Свин и сом были посажены в дальнем углу, и в соседях у них был не мэр, а сплошь самые незначительные личности, самые мелкие чиновники вроде утренней канцелярской крысы, заверявшей подорожную.
Крыса, впрочем, оказался пролетарским интернационалистом. Все остальные соседи демонов за столом брезгливо отсели подальше, а кому места не хватило, молчали, надувшись как мышь на крупу.
И только крыса, представившаяся Эразмом, щебетала не умолкая. Эразм соседством нимало не смущался, и вообще оказался парнем донельзя компанейским и беспрестанно травил анекдоты про баб под повизгивающий хохот Жира.
Веселились, естественно, не на сухую. Пяти минут не прошло — и Эразм уже разлил по рюмкам, предложив опрокинуть за знакомство.
Тот рюмку демонстративно отодвинул, пояснив:
— Мы, монахи не пьем водку, потому что мы монахи.
А вот Жир, наоборот, очень даже охотно опрокинул в себя полста грамм, легкомысленно махнув рукой товарищу:
— Ой, Тот, да ладно тебе. Пьянство и обжорство — грех небольшой. Этот грех Босс отмолит, он все равно днями напролет молится. А такую закуску грешно есть помимо водки.
И действительно — на угощение мэр Читы не поскупился. От обилия выставленных блюд у столов ножки подкашивались. И если Тот предпочитал специально приготовленные для монахов растительные салатики и крупяные заедки, то Жир никакой сортировки не проводил. Свин ел все подряд — от порезанного ломтями хлеба до жареных колбасок, все метал в свою огромную пасть, как уголь в топку паровоза. Слугам уже дважды приходилось доставлять новые блюда на опустевший край стола, уже дважды, и судя по всему, подобный фокус им придется проворачивать еще не один раз.
Двадцать минут и шесть стопок спустя Жир и Эразм были уже лучшими друзьями. Юный чиновник так искренне завидовал приключениям свиноида, о которых тот охотно рассказывал, и трогательно сокрушался о своей судьбе — мол, с этой бумажной работой глядишь, скоро и молодость пройдет, а вспомнить-то и нечего будет! Так жизнь и утечет с шелестом бумаг и стуком печати.
— Как бы я хотел жить так, как вы! Драться с врагами, иметь цель, спасать человечество. За это… За это ничего отдать не жалко! Понимаете, Жир, офис, он… Он выедает из человека самое важное — время! — жаловался он. — Мы все, в общем-то, понимаем, что занимаемся никому не нужной ерундой, неуклюжей имитацией якобы деятельности. Понимаем — и продолжаем ходить в офис. Потому что жить-то надо! И получается что? Получается — мы откупаемся своей жизнью! Расплачиваемся своими годами! А за что? За что мы платим такую цену? За возможность кушать, снимать угол, покупать одежду и напиваться в пятницу и субботу? В воскресенье отдыхать, потому что три дня пить никакого здоровья не хватит, а в понедельник опять трусить в офис?
Жир, разумеется, принял в судьбе собеседника живейшее участие. Опрокинув очередную стопку и отправив по пищеводу следом за водочкой пяток маринованных грибов, он, чавкая, сказал:
— Это ты правильно говоришь, мелкий. Твоя теперешняя работа — говно! Мало того, что платят копейки, так, небось, еще и прокачка никакая?
— И не говорите, почтенный Жир! — шмыгнул носом Эразм. — Какая там прокачка — слезы одни. К пенсии хорошо если сороковой уровень возьму. Вот у нас Михал Андреич на покой собирается. Вот он всю свою жизнь в нашей канцелярии просидел. И что? И в шестьдесят лет — тридцать четвертого уровня.
— Не, ну это вообще смешно! — хрюкнул Жир. — Знаешь, как это называется? Это называется «дрищ до дембиля». Вот что я тебе скажу, мелкий — сваливай ты оттуда. Не будет там толку. Наливай!
Выпили, свин крякнул.
— Да куда же я пойду, почтенный Жир? — заныл канцелярист. — Есть-пить надо, а я больше ничего не умею! А уровень у меня смешной.
— Уровень не главное. У нашего босса вообще четвертый уровень — и он командует самой масштабной экспедицией последнего столетия! В общем, так! — начал громко излагать план свин. — Ладно, черт с тобой, работай. Но до работы и после работы — качаться, качаться и качаться! Устал, надоело, попа болит — все это не имеет никакого значения. Сначала дневную норму по прокачке сделай — а уже потом завяжи и лежи. Я когда свиньей был — знаешь как качался? У-у-у… Не ел, не пил, не спал — только качался. До голодных и бессильных обмороков качался. Знал, что это мой единственный шанс. Так и ты! Давай, трудись, ты молодой еще, все у тебя получится. Я тебе пару умений на твой семнадцатый уровень подарю, раз ты человек хороший оказался и нами не побрезговал. Не псы, все как по маслу пойдет! Нормально делай — нормально будет!
И они пустились в долгое обсуждение тонкостей и хитростей будущей прокачки Эразма. После этого обсуждения Жир не то, чтобы лыка не вязал, но был уже близок к этому
— И вот тгда ты сможешь превращаться в восточный и в западный ветер, — бубнил он. — А если поднимется южный ветер, то в синем небе ты сможешь сделать большое отверстие.
— Ой, почтенный Жир, а вы, наверное, столько всего умеете! — восхитился чиновник.
— Ну, ик, кое чего умеем, это точно! — приосанился свин, и его повело в сторону, но он, к чести всего свинячьего рода, не рухнул.
— А превращаться вы умеете? — с восторгом спросил юноша.