Страница 20 из 41
Катя с интересом осмотрелась. Светлая и большая квартира вызывала восторг.
— Этот дом отреставрировали. В девятнадцатом веке тут жили аристократы. Видите вон то зеркало, над камином в гостиной, оно ртутное, ему почти двести лет. Можете себе представить! Вот вы смотритесь в него, а ровно в этой самой точке когда-нибудь, несколько столетий назад, стояла молодая дама в длинном платье и корсете и так же смотрела на себя. Меня всегда эта мысль завораживает.
Сначала Катя очаровалась и стала рассматривать раму и тёмные вкрапинки, оставленные временем, на плоской поверхности, но потом вдруг подумала, что в этом зеркале заключено столько брошенных взглядов, а глаза – это зеркало души. Стало жутко от мысли, что отражающая поверхность хранит в себе души давно умерших людей. «Глупость, конечно, но со своей фантазией я уж никак не могу совладать», - подумала Катя, в спешке покидая гостиную и направляясь за Мари на кухню.
— Кофе или чай?
— Кофе, пожалуйста…со сливками или молоком…если можно.
Пока Мари неторопливо готовила напитки, Катя чувствовала себя в безопасности. Ситуация не обязывала о чем-нибудь говорить, чтобы скрасить паузу, которая на данном этапе знакомства еще тяготила бы. Катя вертела головой, смотрела на паркет приятного теплого оттенка, на светлые стены, на ладненькую фигурку самой хозяйки. А потом минуты беспечности закончились.
Мари поставила на столе перед Катей красивую фарфоровую кружечку, над котором тонкой струйкой поднимался аромат кофе, и села напротив.
Что делать? О чем говорить? «Ну, не о Люке же», - невесело усмехнулась про себя Катя.
— Вы искусствовед? – наконец, нашелся подходящий вопрос, который продолжал логически начатое знакомство.
— Имеете в виду диплом или образование? Нет, ничего такого. Просто кручусь в этом всю жизнь и как-то…Вы же, говоря на каком-то языке с рождения, можете интуитивно понимать, какое слово пропущено в предложении, как сделать речь гармонично звучащей, какое предложение или слово – простое и некрасивое, а какое - книжное и высокопарное. Вот у меня так с искусством. Просто с рождения и все. Как-то так получилось…
— Серж говорил, что вы даже лучше него умеете находить действительно стоящие вещи, говорил, что вечно их у вас вымаливает, а вы не отдаете.
Мари засмеялась:
— Милый Серж, я его обожаю. Видите вон ту картину, нет, так не разглядите, берите чашку… Смелее, не бойтесь, идите за мной.
Они прошли в гостиную, но уже другую. Не в ту, где стоял камин и висело жуткое старое зеркало, а в маленькую комнатку, сплошь заставленную стеллажами с книгами, красками и холстами.
— Вот, Серж каждый раз приходит к нам в гости, чтобы полчаса дышать на мою любимую картину... Художник современный, и хорошее творческое будущее ему обеспечено, это видно. Как вы чувствуете, вам нравится?
Катя испугалась. Сегодня утром, когда полотна великих итальянских художников ее не впечатлили, она потеряла веру в тонкость своей души. А вопрос Мари требовал для ответа изрядных душевных сил.
«А если я сейчас сморожу чушь?» - мысль была мучительна. Но все же…
Катя присмотрелась к холсту размера А3. Теплые краски, нет четкости и прорисованности, какую можно увидеть на классических картинах, скорее легкая дымка. Женщина надевает колготки, стоя к зрителю спиной. Поза почти уродливая – этот полу присед и прогиб в пояснице назад, когда пытаешься натянуть колготки на всю длину ног и округлость попы, никакой элегантности, - но Катя задержала дыхание. В этой такой знакомой ей естественной, только женской позе самым завораживающим была честность без попыток приукрасить.
— Вы знаете, сегодня я была в Лувре. И если бы я увидела эту картину там, мое утро было бы совсем другим, - сказала Катя, а потом улыбнулась. – Теперь мы с Сержем будем на пару ходить к вам, как в музей, и дышать на это чудо.
Мари снова засмеялась.
— А что вы рисуете? – вдруг спросила Катя. — Вы покажете мне?
— Покажу.
Мари поставила свою чашку на стол, заваленный книгами про творчество Ван Гога, и взяла большой альбом с плотными листами.
— Летом я целыми днями торчу на улицах. Рисую, рисую…Стараюсь найти что-то такое же естественное и честное, что вижу в своей любимой картине. Смотрите, если хотите…
Катя пролистала альбом: вот быстрыми штрихами набросаны фигуры музыкантов и толпы, окружающей их, вот набережная Сены, несколько быстрый и небрежных, но от этого более притягательных, портретов.
Ничего особенного, поэтому Катя сказала:
— Я люблю рассматривать нарисованные человеческие лица. Некоторые художники не передают глубину взгляда, а кто-то передает. У вас на набросках я чувствую живость в глазах.
Мари долго смотрела на Катю, обводила ее черты глазами, а потом сказала:
— Вы не будете против, если я нарисую вас.
— Меня никогда еще не рисовали.
— Вы бы этого хотели?
— Пожалуй, да, с удовольствием.
Катя села на кресло, а Мари на диван напротив. Карандаш она достала из волос и сразу принялась быстрыми и смелыми штрихами рисовать.
— У вас такая приятная внешность, - отстранённо и задумчиво сказала Мари, поглощённая процессом. — Она вас ни к чему не обязывает. Иногда бывает, вижу девушку, вся она такая ладненькая, носик вздернутый, волосы светлые, глаза большие, и понимаю, что она никогда не сделает важное химическое открытие или не станет отличным хирургом. Потому что внешность обязывает быть красивой, милой танцовщицей. А у вас – белый лист. Будьте, кем хотите.
Хлопнула дверь и послышались шаги. У Кати задрожало сердце, она испугалась, что Мари, прямо сейчас внимательно вглядывающаяся в ее лицо, силясь уловить расположение глаз, может все понять. Но Мари смотрела взглядом художника – она ничего не видела.
— Не ожидал вас здесь увидеть, здравствуйте, Кати, - сказал Люк, заглянув в маленькую гостиную.
Катя, боясь шелохнуться и как-то себя выдать мимикой, сдержано улыбнулась:
— Здравствуйте.