Страница 1 из 41
В Шарль-де-Голле негде было даже иголке упасть. Поток людей вынес Катю вместе с ее небольшим чемоданом из аэропорта на стоянку.
Август заканчивался, но солнце пекло, словно забыв, что скоро осень устроит революцию. Катя махнула головой, чтобы убрать с лица длинные волосы. К сожалению, ей хватало воображения, чтобы представить, какой растрепанной она предстанет перед бабушкой, которую никогда не видела.
Катя оглядела парковку. У нее не было ни малейшей идеи, как среди стольких машин, найти ту, которую прислали за ней.
– Мадемуазель? – пожилой высокий мужчина встал рядом с Катей. – Должно быть, я жду вас.
Сначала Катя обрадовалась, а потом увидела машину и растерянно сказала:
– Но…вы не путаете? Я просто Катя, разве это я вам нужна?
– Да, мадемуазель, Катя, все верно. Мадам Белицкая послала меня. Позвольте? – он взял чемоданы, которые Катя неловко подала ему, и положил их в багажник.
Салон машины был из кожи красивого рыжего оттенка. Катя никогда подобного не видела. У ее родителей кресла в автомобили всегда были самыми простыми – черными, даже не кожаными.
– Простите…а моя бабушка? Я думала…она встретит меня.
– Мадам терпеть не может летнюю жару. Летом она живет на вилле, а не в Париже.
Катя ничего не понимала:
– Какой вилле?
– Лето мадам проводит на своей вилле в Ницце, на лазурном берегу…
– Я думала, что мы едем в Париж.
– Так и есть, мадам ждет вас в своей парижской квартире.
Катя смотрела на Париж за окном, силясь хоть что-нибудь понять. Когда несколько месяцев назад школа закончилась, Катя понятия не имела, что делать с собой и куда податься. Ссоры и скандалы с родителями по поводу ее нежелания учиться в институте доводили Катю до отчаяния, но она ничего не могла с собой поделать. «Чтобы начинать строить, нужно хотя бы понимать, что в итоге должно создаться из этих кирпичей. А понятия не имею…Тогда какой толк строить?» – размышляла Катя и со страшной тоской оглядывала свою маленькую комнатку, не понимая, какой от нее в этом мире может быть толк.
Может быть, она бы и поддалась на уговоры родителей и отнесла документы в вуз, но тетка, сестра отца, женщина такая же малоприятная, как и жало пчелы, съехидничала: «Вообще вы что ли за Катькой не следите, ходит растрёпанная, как с сеновала слезла. Вот умора! Совсем не соответствует своей парижской бабке!» Катя встрепенулась:
– Кому парижской…?
Мама нахмурилась:
– Никому, не важно…
Через две недели усердных поисков Катя, наконец, откопала на чердаке несколько черно-белых фотографий худощавой, высокой брюнетки с короткой стрижки. Под фотографиями были письма на мамино имя, все начинались патетически: «Дочь моя блудная!» Присланы из Парижа. Все, похоже, не отвеченные, а некоторые – и не прочитанные. Последнее было написано пару лет назад. Катя понадеялась, что бабушка все еще жива и отправила ей письмо, в котором рассказала о себе и спросила, можно ли ей приехать. В конце письма приписала свой телефон – в конце концов, ответ хотелось получить не через сто лет, а побыстрее. Пару дней назад позвонили. Уверенный женский голос отрывисто сказал: «Приезжай, жду», и Катя, покидав в чемодан все любимые вещи, сообщила родителям, что будет разбираться в себе в Париже. Мама пождала губы: «Ай, делай, что хочешь, своевольная девчонка!.. Только пока будешь искать себя, постарайся не растерять то, что уже нашла».
Сэкономленных за год на обедах денег хватило на один билет до Парижа. Катя отправила на бабушкин телефон номер рейса, и получила ответ: «Тебя будет ждать машина».
Кате нравилось говорить знакомым и бывшим одноклассникам, что она летит в Париж, где у нее есть бабушка. «Но кто она? Почему мама с ней не общается? Какая она?» – озадачилась подобными мыслями Катя только в самолете, глядя на облака. И она точно совсем не ожидала увидеть роскошный автомобиль, какой не видела даже в фильмах, и вышколенного личного водителя. Катя думала, что бабушка просто живет в Париже, может быть, перебралась еще во времена СССР на заработки…Скромная пожилая дама с непростым характером, коротающая оставшееся ей время во Франции, не желая возвращаться на родину. Но, похоже, все обстояло несколько иначе.
Первое, что увидела Катя, войдя в квартиру – огромного черного добермана, дремавшего на пышном светлом диване. Женщина, сидевшая в глубоком кресле, сразу же напомнила Кате ту высокую худощавую фигуру с фотографий, только та, что сейчас огладывала Катю с ног до головы, была куда старее.
– Приехала, наконец, – сказала пожилая женщина в своей обычной, как уже успела понять Катя, отрывистой и жесткой манере. Доберман поднял голову и навострил уши. - Свои, Поль, свои…Ты голодная, конечно?
– Я…я не очень…
– Но от кофе бы не отказалась?
Катя готова была продать за кофе даже любимые джинсы.
– Не отказалась бы…
– Естественно, это же Париж, тут пьют либо кофе, либо алкоголь.
Бабушка махнула рукой, указывая на кресло напротив своего. Катя села и еще раз быстро пригладила длинные волосы. Жара и правда невыносимая. Хотелось забрать волосы в высокий пучок, чтобы остудить шею, но не сейчас же это делать…
- Катей тебя здесь называть не будут. Это прозаично. Будешь Кати, - сказала бабушка с ударением на последний слог, когда девушка в белом фартуке принесла им две чашечки отменно пахнущего кофе с горкой тающего мороженого.
Катя улыбнулась:
- Мне нравится Кати.
- Правда? Или подлизываешься?
- Нравится. Это интересно.
- Где французский учила?
- Мама говорила со мной…а что…плохо?
- Хорошо, что твоей матери хватило ума не выкидывать тебя из французской культуры.
Катя сделала глоток, стараясь убедить себя, что бабушкина манера говорить никак лично с ней, с Катей, не связана и обижаться не стоит.
Бабушка резко встала и прошлась по комнате, одновременно с этим махая на себя руками.