Страница 10 из 41
Катя всё выведала у Жожо вечером, когда все танцевали под музыку, написанную Николя к фильму с Жераром Депардье. Жожо, уставшая от долгих плясок, весело замахала рукой, когда Серж пытался пригласить ее на танец, мол, нет сил, и упала на диван рядом с Катей.
- Мари действительно хорошо разбирается в искусстве? - спросила Катя.
- Что? - Жожо сначала не поняла, о ком и о чем идет речь. - А... Да! Талант! Но она, правда, только для себя... Это Серж работает на мировом уровне, Мари так... украшает дом.
- Это она от Люка научилась в искусстве разбираться?
- От Люка? Нет, вряд ли... хотя не знаю. Мне кажется, она всю жизнь в этом варится.
- А сколько они женаты?
- Куда меньше, чем всю жизнь, - захохотала Жожо, и Катя испугалась, как бы этот громкий смех не привлек к ним внимание других гостей.
- Такая молодая, а разбирается в искусстве, как Серж... Действительно талант!
- Молодая? По сравнению с нами - конечно, хотя в общем-то... ей тридцать четыре, как и Люку.
- А почему она не приехала с Люком? Я бы хотела с ней познакомиться.
- Мари обычно вечно занята.
- Дети? - испугалась Катя.
Жожо фыркнула:
- Нет, конечно. Она художница. Зарисовала в своем альбоме уже весь Париж, и его окрестности. Говорит, что летом работать приятнее всего.
- О, они с Люком, наверно, два сапога - пара...творческие личности?
- Люк? Творческая личность? - Жожо снова захохотала. — Это самый приземлённый, прагматичный и логичный человек в мире. Адвокат он, адвокат. Один из лучших. Это он помог Софи отбить свои заслуженные акции у этих шарлатанов, братьев Бейтонов, с которыми она заключила договор по производству духов.
Катя задумалась, как дальше расспросить так, чтобы мудрая и падкая на любовные истории Жожо ни о чем не догадалсь. В голову ничего не шло, и Николя уже отошел от фортепиано, поэтому она решила больше не задавать вопросов.
В своей комнате, раздеваясь, Катя смотрела на себя в зеркало и мучилась: “Он женат, женат!”. И сердце ее каждый раз съеживалось в груди и забивалась под ребра от таких мыслей.
В полдень солнце всегда заглядывало в Катину комнату и будило ее жгучими лучами, ложащимися на правую щеку. Катя крутилась в кровати, стараясь уснуть снова. Во снах она просто плавала в темном океане и ни о чем не думала, а в здесь, в реальности, приходилось страдать и переживать. Мысли о том, что Люк занят другой женщиной, что он, может быть, любит ее (“хотя, это, конечно бесспорно, ведь он все еще на ней женат” ), что он совсем не обращает на нее, Катю, внимания, причиняли неизведанную ранее боль. А потом Катя мучительно долго вглядывалась в свое тело и лицо в зеркале, стараясь понять, красива она или надежды на счастье нет совсем. В некоторые дни казалось, что волосы блестят и красиво ложатся на плечи, в другие - что половая тряпка выглядит привлекательнее.
Последние несколько дней гостей в “Паузе” добавилось. Ненадолго приехали красивые актрисы, с которыми бабушка познакомилась еще в Голливуде и которые помогали ей в продвижении духов, и один меланхоличный, неуверенный в себе писатель, правда, известный исключительно во Франции. Вечера стали громче и веселее. Интроверт Николя неизменно наигрывал что-то на фортепиано, а остальные отодвигали кресла и диван подальше от центра большой комнаты и танцевали. Катя обычно сидела около тихого Николя, смотрела, как его длинные, чудесные пальцы бегают по клавишам и завидовала, что этот человек нашел свое призвание, и больше ему уже не нужно бороться с приступами страха, что жизнь его пройдет впустую. Потом Катя переводила взгляд на танцующих. Бабушки среди них часто не было. Она стояла у большого окна, курила и говорила с каким-нибудь гостем. Зато высокую фигуру Люка, облаченную в светлый легкий брючный костюм, Катя легко находила в гуще танцующих людей. Люка нельзя было назвать громким заводилой, в разговоре чаще он молчал и слушал, а в танце участвовал только, если не хватало мужчин или когда какая-нибудь бабушкина гостья шутливо говорила: “Люк, ну, пожалуйста, это моя любимая песня!” В такие моменты Катя любовалась его лёгкой улыбкой, которая не касалась серьезных глаз и мечтала оказаться на месте обаятельной и смелой дамы, которую Люк легко поворачивал в танце и притягивал снова к себе. Но даже если Люк и являлся инициатором танцев, что на памяти Кати случалось всего несколько раз, взгляд его никогда не задерживался на ней, когда он оглядывал гостиную, размышляя, кого пригласить. И это причиняло страшную боль. В такие моменты Катя понимала, что Люк не играет в равнодушие, она просто действительно его мало интересовала. И раз за разом после таких вечеров Катя стояла у большого зеркала, разглядывая себя и задаваясь вопросом: “Почему я не нравлюсь ему? Допустим, он любит жену. Но неужели я недостойна быть хотя бы красивым видом, которым можно иногда полюбоваться?” А однажды Катя все поняла. Она услышала, как актриса, одна из вновь прибывших, сказала бабушке: “Какой прелестный ребенок ваша внучка!”, и все гости дружно поддакнули. Люк тоже. “Ах, вот оно что! Значит, ребенок...!”, - подумала Катя и первыми попавшимися ножницами коротко остригла свои красивые волосы. Удивления не смогла сдержать даже бабушка.
- Что ты думаешь? - спросила ее Катя.
- Неожиданно! Кто тебя укусил?
- Я просто решила, что нужно немного повзрослеть, а то вечно откидывать прядь назад - это совсем по-школьному.
- Дело твое... - сказала бабушка.
Но и после такого яркого изменения глаза Люка по-прежнему со скучающим выражением проходились по ней и следовали дальше. Катя мучилась. Больше она не могла с собой ничего сделать. Возраста ведь насильно не добавишь. Ее радовало только одно: что любовные переживания позволяли ей хоть ненадолго забыть о том, что она все еще почти ничего не значит в этом мире и не имеет понятия, как это исправить.