Страница 55 из 120
Между тем полгода, отведённые Эбби на проверку их с Джоном чувств, подошли к концу, а она так и не получила от него никакого ответа. Сколько можно ждать, в конце концов? Ей скоро двадцать семь! И между прочим, за ней ухаживают шестеро. Джон поехал в Форест-Хилл и, гуляя с матерью по саду, набрался мужества и спросил, что она думает о мисс Абигейл Олдрич. Неожиданно для него Сетти рассмеялась: «Ты же любишь мисс Олдрич! Почему же ты сразу не поедешь и не скажешь ей это?» Джон немедленно вернулся в Нью-Йорк, стал жарко молиться и услышал «голос Господа», благословившего его выбор. «После стольких лет сомнений и колебаний, великого томления и надежд на меня снизошёл высший покой». Не откладывая до утра, он отправил Эбби письмо, прося позволения увидеться с ней. Естественно, она его ждала. По дороге Джон заехал в Ньюпорт, где сенатор Олдрич отдыхал на яхте, рассказал ему, какое жалованье он получает и каковы его финансовые перспективы, а затем попросил руки его дочери. «Мне важно только, чтобы моя дочь была счастлива!» — театрально воскликнул будущий тесть. Возликовав, Джон помчался в Уорвик, где у Олдричей был летний дом на берегу залива Наррагансетт.
Стояла тёплая августовская ночь, луна высветила длинную голубоватую дорожку в чёрной воде. Стрекотали сверчки, поскрипывал песок под неспешными шагами — и Джон наконец-то выдавил из себя сакраментальный вопрос. Эбби не удалось скрыть усталости из-за нерешительности своего избранника. «Ты вправду любишь меня?» — спросила она. Тут-то до Джона, наконец, дошло, чем он рисковал: ведь из-за своей медлительности он мог потерять её навсегда! Просто удивительно, что столь замечательная девушка выбрала такого мужчину, как он... «Не могу поверить, что всё это правда, что вся эта священная радость, это святое доверие — моё! — ликуя, написал он матери. — Вместо того чтобы покинуть тебя, ибо я никогда не покину тебя, я приведу тебе ещё одну дочь, которая сделает тебя в сто раз счастливее». Эбби тоже написала будущей свекрови: «Другого такого человека, как Джон, больше нет, — такого настоящего, нежного, мужественного. Я невероятно им горжусь».
Узнав о помолвке, репортёры тотчас раструбили: «Крез пленён!» — и стали строить предположения, как же сможет ужиться эта пара. «Молодой мистер Рокфеллер... преподаёт в воскресной школе, не верит в карты, танцы или декольте, а мисс Эбби и представить себе не может, что от всего этого можно отказаться». Затем журналисты ополчились на отцов. Им было трудно решить, кто более отвратителен: Джон Д. Рокфеллер, породивший «Спрута», или сенатор Олдрич, ливший воду на мельницу монополий. Однако детей щадили и даже хвалили за прогрессивные взгляды.
Дети хотели, чтобы церемония прошла скромно, в церкви Уорвика. Джон-младший не любил привлекать к себе внимание толпы, Эбби тоже старалась избежать лишней помпы. Но сенатор Олдрич был с этим не согласен: свадьба должна быть, как у людей. За месяц до назначенного дня он нанял несколько десятков рабочих, чтобы они подготовили к торжеству бальный зал чайного домика в имении Уорвик и окрестный сад.
За этот месяц произошло очень важное событие. 5 сентября 1901 года президент Уильям Маккинли приехал на Панамериканскую выставку в Буффало; посмотреть на него и послушать его речь собралась толпа в 116 тысяч человек. Пиротехники устроили патриотический фейерверк; в вечернем воздухе повисла огненная надпись: «Добро пожаловать, президент Маккинли, вождь нашей нации и нашей империи».
На следующий день Маккинли ждали в «Храме музыки», где он должен был «окунуться в народ». Этого-то и опасались сотрудники администрации; личный секретарь президента Джордж Б. Кортелью дважды пытался отменить мероприятие, но президент всякий раз настаивал на своём участии. Стояла по-летнему знойная погода; к четырём часам дня к «Храму музыки» выстроилась длинная очередь: не каждый день выпадает шанс увидеть президента и пожать ему руку. Органист заиграл сонату Баха, и людская змея понемногу стала заползать внутрь. Среди людей, «склонившихся перед великим правителем», находился 28-летний рабочий-металлист Леон Чолгош из семьи польских эмигрантов, пришедший, чтобы его убить.
В июле в Кливленде, превратившемся в центр движения анархистов, состоялось публичное выступление Эммы Голдман, проповедовавшей индивидуальный террор (её муж Александр Беркман сидел в тюрьме за покушение на Генри Клея Фрика). Её слова произвели в душе Леона Чолгоша эффект искры, попавшей на сухую паклю. Теперь он знал, что ему делать. В день приезда Маккинли в Буффало он тоже стоял в толпе, но не стал стрелять, боясь промахнуться. Теперь же, когда президент с улыбкой протянул ему руку, Чолгош тоже поднял руку, обмотанную платком, и дважды выстрелил из спрятанного в платке револьвера 32-го калибра (прошлым летом точно из такого же другой анархист застрелил итальянского короля Умберто I). «На мгновение наступила почти полная тишина, как затишье после громового раската, — писала «Нью-Йорк тайме». — Президент какое-то время стоял неподвижно, с выражением нерешительности, почти удивления на лице. Потом он сделал шаг назад, а по его чертам разлилась мертвенная бледность. Толпа не сразу поняла, что случилось нечто серьёзное». Первым опомнился высокий чернокожий парень Джеймс Паркер, тоже стоявший в очереди: он ударил Чолгоша и помешал ему выстрелить в третий раз. Только тогда на убийцу набросились солдаты и агенты охранной службы. Маккинли попросил не допустить линчевания, и Чолгоша увели. «Моя жена, — прошептал Маккинли своему секретарю Кортелью, глядя, как по его белому жилету расплывается ярко-красное пятно. — Скажите ей очень осторожно, очень осторожно!»
Президента перенесли в больницу при выставке. Единственный врач, которого удалось найти, оказался гинекологом; тем не менее Маккинли срочно прооперировали. Одна из пуль отскочила от пуговицы и ударила его в грудину, не причинив большого вреда, но вот вторая угодила в живот. Врач сумел зашить рану и остановить кровотечение, однако не мог найти пулю, которая, по его мнению, застряла где-то в спине. Примечательно, что на выставке в Буффало демонстрировалась примитивная установка для просвечивания икс-лучами, но использовать её по назначению никому и в голову не пришло.
После операции президент вроде бы пошёл на поправку. Газеты сообщали, что он бодрствует и даже читает газеты. Вице-президент Теодор Рузвельт настолько успокоился, что даже отправился отдыхать в Адирондакские горы. Но 13 сентября состояние Маккинли резко ухудшилось: внутренняя гангрена поразила стенки желудка и вызвала заражение крови (никакая антисептика при операции не применялась). Он ослабел на глазах, потерял сознание и в четверть третьего ночи 14 сентября умер на руках у жены.
Чолгош заявил полиции, что «исполнил свой долг», поскольку у республики не должно быть правителей. Он настаивал, что действовал один, но в Чикаго всё равно провели облаву и арестовали с дюжину анархистов. 10 сентября пришли и за Эммой Голдман. Однако потом всех пришлось отпустить. Зато Чолгош 23 сентября предстал перед судом, а 29 октября был казнён на электрическом стуле, так и не раскаявшись в содеянном.
Английский король Эдуард VII и другие европейские монархи объявили траур по убитому президенту. 17 сентября гроб с телом Маккинли выставили в ротонде Капитолия для прощания; тысячи людей часами стояли под дождём, чтобы войти внутрь. Затем траурный поезд проследовал через несколько городов до Кантона, штат Огайо, — родного города Маккинли. Биржу лихорадило, но на фоне траура падение котировок осталось незамеченным.
Первая леди сопровождала гроб с телом мужа, моля Бога, чтобы Он забрал и её. (Остаток дней она проживёт в Кантоне и умрёт в мае 1907 года, в 59 лет, за несколько месяцев до открытия мраморного монумента в память о её муже).
По всей стране разлетелись слухи, что убийство президента — лишь часть большого заговора. В Чикаго бродячий торговец рассказывал репортёрам, что он якобы подслушал в поезде разговор анархистов: следующими будут Морган и Джон Д. Рокфеллер. Резиденцию Рокфеллера окружило плотное кольцо охраны. Однако истинная опасность исходила от нового президента страны — им стал Теодор Рузвельт, принеся присягу в день смерти Маккинли. «Большинство законов против трестов, не только внесённых, но и введённых в действие, — не умнее средневековой буллы против кометы и ничуть не эффективнее её», — заявил он. Рузвельт делил тресты на плохие, обманывавшие потребителей, и хорошие, назначавшие справедливые цены и предоставлявшие качественные услуги. Он собирался сосредоточить усилия на борьбе с плохими трестами, символом которых для него была «Стандард ойл»...