Сто имен

Кэтрин сидела в суде рядом с продюсером “Тридцати минут” Полом и редактором Доналом. Зачитывался многостраничный приговор, итогом которого будет требование четырехсот тысяч евро компенсации и издержек. С каждым словом, с каждым обвинением Китти прониклась все более лютой ненавистью к самой себе. Зал битком набит: Колин Мёрфи с семьей - и друзья, и соседи, тоже явились поддержать его, сверлили взглядами спину “суки-журналюги”. Китти ощущала сгущавшийся гнев, ненависть, но скорее всего - боль Колина Мёрфи. Он сидел, низко опустив голову, уткнувшись подбородком в грудь, не отрывая взгляда от пола. Вид у него был - словно годами не высыпался.

Команда “Тридцати минут” и их юристы вышли из зала, ловко протискиваясь сквозь толпу репортеров с фотокамерами - среди них были и люди собственного канала, но они тоже тыкали камеры Китти в лицо так, словно она - преступник из тех, кого регулярно показывают в судебной хроники. Коллеги-мужчины шагали так быстро, что Китти едва поспевала за ними, а переходить на бег не хотела. Смешно тревожиться о том, как бы не вывихнуть ногу, после того как наделала столько ошибок, привела их всех сюда, на скамью подсудимых и все же остатками здравого рассудка Китти цеплялась за простую задачу: пережить эту минуту. Она смотрела под ноги, потом решила что так у неё слишком виноватый вид, и вздернула подбородок. “Выше голову, прими наказание и иди дальше!” - твердила она себе, стараясь подавить слезы.

Вспышки слепили, пришлось снова опустить взгляд. Путь тянется бесконечно, она словно бы разучилась ходить, это какое-то сложное механическое движение, каждый шаг дается с усилием. Ставим одну ногу перед другой, левую руку выносим вперед одновременно с правой стопой, только так, не иначе. Ни в коем случае не улыбаться, но и подавленной выглядеть нельзя, нельзя выглядеть виноватой. Её же снимают, это навсегда, эти кадры будут сегодня снова и снова прокручивать по разным каналам, они навеки поселятся в архив, а такие же, как она сама, ретивые репортеры при случае вновь откопаю эти улики, - она знала, она сама всю жизнь занималась тем же самым. Нельзя показаться равнодушной, нельзя смотреть виноватой. Не все телезрители прислушиваются к комментарию, но все смотрят картинки. Нужно придать себе вид человека невиноватого, но сожалеющего о допущенной ошибке. Да-да, она опечалена. Сохранить гордость, достоинство, когда внутри пустота, а все эти люди столпились вокруг и орут прямо ей в лицо. Сторонники Колина Мёрфи быстро покинули зал и вышли на улицу, спешна дать интервью журналистам и добить команду “Тридцати минут”. Они выкрикивали оскорбления, репортером приходилось повышать голос, чтобы их комментарий расслышали поверх этих воплей. Проезжавшие мимо автомобили притормаживали, высматривая, чем тут так заинтересовалась пресса. Пресса прессует. Навалилась, давит, выжимает сок, выжимает последние силы, все отняли у неё репортеры, верные своему призванию, прессу-прессе. Так вот что она сделала с Колином Мёрфи, думала Китти, а её толкали со всех сторон, пристраивалась сбоку что-то говорили. Ставить одну ногу перед другой - вот и все, что она могла. Выше голову, не улыбайся, не плачь, не спотыкайся - иди!

Наконец они нырнули в офис своего адвоката поблизости от здания суда, ушли от репортеров. Китти уронила сумку на пол, прижалась лбом к холодной стене, попыталась сделать глубокий вздох.

— Господи! - вырвалось у неё. Все тео горело огнем.

— Ты как? - посочувствовал Донал.

— Ужасно, - шепнула она в ответ. - Мне так жаль, мне так жаль, очень жаль!

Он ласково похлопал её по плечу, и Китти порадовалась даже такому участию, хотя сама напросилась, а по совести, Донал мог бы ох как ей врезать.

— Это просто курам на смех! - орал в соседнем кабинете Пол, расхаживая перед столом адвоката. - Четыреста тысяч евро плюс судебные издержки. ВЫ говорили, ничего подобного не произойдет.

— Я говорил, что надеюсь…

— Не смейте вилять! - рявкнул Пол. - Омерзительно. Как они могли так обойтись с нами? Мы же извинились. Публично. Перед началом передачи восьмого февраля. Четыреста пятьдесят тысяч зрителей видели: мы извинились, признали, что он ни в чем не виноват. Миллионы видели это по Интернету, десятки миллионы посмотрят после сегодняшнего суда. Пари держу, нас подставили. Эти две бабы, они с Колином Мёрфи сговорились, часть денег достанется им. Это бы меня не удивило. Меня уже ничем не удивишь. Господи! Четыреста тысяч! Что я скажу гендиректору?

Китти оторвала лоб от прохладной стены коридора подошла к распахнутой двери в кабинет адвоката.

— Мы сами виноваты, Пол.

В повисшей тишине, Китти услышала, как резко втянула в себя воздух. Пол обернулся и посмотрел на неё как на пустое место. Да Китти и чувствовала себя пустым местом, - меньше чем пустым местом.

— Мы сломали жизнь Колина Мёрфи. Мы заслужили каждое слово, которое нам пришлось выслушать. Мы допустили ужасный промах и должны сполна расплатиться за свои поступки.

— Мы? За свои поступки? Ну уж нет! Твои поступки! Ты сломала ему жизнь. Я виноват лишь в том, что, как последний идиот, доверился тебе. Думал, ты делаешь свою работу на совесть,все проверяешь. Я знал, что не следует и близко подпускать тебя к этому сюжету. И уж поверь, канал в жизни тебя больше не наймет. Слышишь, Китти? Ты понятия не имеешь, как собирать материал! - разорялся он.

Китти кивнула, двинулась к двери.

— Пока, Донал, - негромко попрощалась она.

Донал кивнул. Китти вышла издания через заднюю дверь.

Домой возвращаться она боялась по двум причинам. Во-первых, не знала, успокоились ли сторонники потерпевшего теперь, когда Колин восторжествовал и получил также финансовую компенсацию, или же решение суда подстрекнет к новым нападениям на её квартиру. Во-вторых, Китти боялась оставаться одна. Она ни на что не могла решиться, не могла больше думать о том, что произошло и как быть дальше, но вместе с тем чувствовала, как неправильно уходить от этих мыслей. Наказание заслужено, пусть же стыд полностью поглотит её. В переулке позади судебной площади она отыскала свой велосипед и поехала к дому Констанс. Может, Пол и прав, она не умеет собирать материал, но по крайней мере она знала человека, великолепно владеющего журналистским мастерством, и, если понадобиться, начнет учиться заново.

Констанс и Боб жили на первом этаже трехэтажного эдвардианского особняка в Болсбридже, над ними располагалась редакция. Квартира со временем превратилась в продолжение офиса, они четверть века не столько жили в ней, сколько работали. Заброшенная кухня - питались они в кафе - погребена под сувенирами, накопленными в бесчисленных поездах. На любой поверхности резные статуэтки из кости соседствовали с блаженными буддами с голыми дамочки из венецианского стекла, венецианские же и африканские маски были нацеплены на морды старых плюшевых мишек, на стенах китайские гравюры с сатирическим комиксом по вкусу Боба. Здесь все дышала ими, у этого дома была душа, он был веселый, он был живой. Двадцать пять лет проработала здесь и Тереза, их домработница, ей уже за семьдесят. Делать она почти ничего не делала - смахнет пыль и усядется смотреть шоу Джереми Кайла, - но Констанс мало заботила чистота, и она никак не могла расстаться со старушкой. С Китти домработница была давно знакома,так что впустила её в квартиру без расспросов и поскорее вернулась с кружечкой чая в свое кресло, смотреть, как мужчина и женщина ссорятся после теста на детектора лжи, который не устроил ни того ни другого. Как хорошо, что Тереза не смотрит новости и понятия не имеет о её бедах. С её стороны - никаких приставаний. Без помех Китти прошла в кабинет Констанс и Боба.

Их столы стояли у противоположных стен, оба завалены кучами бумажных обрывков - с виду мусор, на самом же деле драгоценная работа. Над столом Констанс красовались фотографии обнаженных француженок тридцатых годов в вызывающих позах - повесила их на радость Боб, а тот в ответ расположил над своим столом обнаженных африканцев - для неё. Пол использовался наравне со столами, толстыми персидскими коврами ложились друг на друга слои бумаг, приходилось смотреть под ноги, чтоб не споткнуться о внезапно возникавшую на пути груду. Наравне с предметами искусства, здесь на полу обитали фарфоровые кошки во всевозможных умилительных позах - не терпела кошек, что живых, что сувенирных, но они принадлежали её матери, и после её смерти Констанс не могла не приютить фарфоровое зверье. Странно, как можно работать в таком беспорядке, но ведь Констанс и Боб трудились, да ещё как успешно! В свое время юная Констанс назло богатому папочке уехала из Парижа в Дублин - изучать британскую литературу в Тринити-колледж. Там она издавала студенческую газету, потом вела колонку сплетен в”Айриш таймс” и познакомилась с Бобом - с Робертом Макдональдом, десятью годами старше, корреспондентом рубрики деловых новостей той же газеты. Когда ей наскучило подчиняться, а у Констанс это случается быстро, она ещё больше обидела папочку, бросив приличную работу в крупнейшей ирландской газете и затеяв собственное издание. Боб присоединился к ней, и после ряда проб и ошибок они создали двенадцать лет тому назад журнал “Etcetera” оказавшийся наиболее успешным из их проектов. Пусть “Etcetera” уступал в популярности женским журналам писавшим о борьбе с целлюлитом и подготовкой тела к пляжному сезону но в профессиональной среде мало кого так уважали. Написать статью для “Etcetera” считалась честью серьезным шагом вверх по карьерной лестнице. Констанс славилась прямотой суждений и безошибочными умением распознать интересный сюжет и потенциальный талант. В её журнале начинали многие сделавшие с тех пор себе имя журналисты.