Просвещенные

<p>

Насонова призадумалась, а хочет ли она этого, и внезапно призналась себе, что да, хочет! Она всегда мечтала нести свет в людские души, вот только не знала как, а тут ей предоставляют такой шанс! Отойдя к стулу, на который, как она поняла, надо сложить одежду, Ирина со всей решительностью принялась разоблачаться, а затем позволила привязать себя к столбу в позе какой-нибудь христианской великомученицы.</p>

<p>

Дальше, в принципе, началось то, чего она и ожидала: вспышки блицев со всех сторон, возмущенные вопли сбежавшихся моралистов, нарастающий гомон толпы и жаркая боль на спине, ногах и ягодицах, подобную которой ей еще никогда не доводилось испытывать. Кажется, она что-то орала, дергалась под ударами, чуть ли не повисала на крюке, на который Анненков нацепил веревку, связывавшую ее запястья. Но это все как-то проходило мимо сознания, а душа ее в это время испытывала жгучий стыд за все те грехи, которые она успела совершить в этой и, кажется, прошлых своих жизнях. Боль странным образом облегчала этот стыд и, наконец, принесла блаженное беспамятство, из которого ее извлекло ощущение рук Анненкова на своем теле.</p>

<p>

Боль постепенно уходила, вместе с ней и ощущение скованности. Ирина вдруг почувствовала себя воздушным шариком, у которого достаточно отпустить ниточку, и он улетит в небеса. Несмотря на свою наготу, стыда она больше не ощущала ни малейшего, да и вообще не понимала больше, как можно испытывать это чувство по столь ничтожному поводу. Что думают о ней собравшиеся вокруг люди, она представляла теперь лучше, чем когда бы то ни было, но мнения этих погрязших во зле и невежестве особей не значили больше для нее ничего. Провоцировать дураков по пустякам ей, впрочем, не хотелось, и она позволила себе одеться перед уходом, по-дружески распрощавшись с Анненковым.</p>

<p>

Выйдя за пределы светового купола, она прошла сквозь толпу как королева на собственной коронации. Кто-то злобно плевался ей вслед, не решаясь, впрочем, приблизиться, кто-то просто молился, глядя на сверкающий над ее головой нимб, и даже выпрашивал благословения. Этим она не отказывала, а вот с многочисленными корреспондентами, жаждавшими взять у нее интервью, обходилась куда более сурово. Никаких пикантных подробностей о ее ощущениях во время бичевания они так и не вызнали, а ее философские рассуждения о сути достигнутого ею сейчас просветления оказались им почему-то не интересны. Ну и было бы предложено!</p>

<p>

В отличие от Ратникова, менять свою профессию Насонова не стала. Она была учительницей, ею же и останется, вот только учить теперь станет не тех и совсем другому. Она теперь точно знала, кто еще в этой жизни может пополнить собой число просветленных. К ее вящей радости среди них оказался Никодим. Прочие ее ученики на такой подвиг не тянули никак, более того, ей теперь еще яснее были видны одолевавшие их пороки. Обличать их ей не позволяла этика, да и понимала она прекрасно всю бесполезность этого дела. Но как учить, если осознаешь, что все равно не сможешь помочь? И где искать тех, кому ты помочь как раз сможешь? Да, здесь рядом был Никодим, но кто ж ей позволит стать наставницей всего одного ученика? Ну ладно, глаза боятся, а руки делают, так что других она себе еще разыщет, а пока надо помочь встать на путь истинный этому одному.</p>

<p>

По окончании урока Ирина попросила Диму задержаться в классе и рассказала ему, что случилось с ней на Пушкинской площади. Кажется, сумела заинтересовать. Давить на него она не станет, он мальчик умный и до всего сумеет додуматься сам.</p>

Глава 4.

Светлый мальчик.

<p>

В свои двенадцать лет Никодим Антонов успел уже настолько разочароваться в жизни, что сам удивлялся, зачем до сих пор тянет свое бренное существование. Он уже давно и крепко уверился, что он в этом мире лишний, и все, что происходило вокруг него, только подтверждало эту его уверенность.</p>

<p>

Начало такой его обособленности положили родители, которым почему-то взбрело в головы, что у них будет необыкновенный ребенок, и ради такого случая они нарекли своего первенца очень редким именем, настолько редким, что сверстники даже дразнилки под него не могли подобрать. Разумеется, уже в детсаду его перекрестили в Диму, на что Никодим сперва очень обижался и даже не хотел откликаться, но потом как-то привык, ведь не станешь же каждому встречному объяснять, что его зовут иначе? У него и помимо имени проблем хватало. Мечтательный, даже заторможенный на вид светловолосый карапуз вызывал раздражение воспитательниц и нянек и насмешки более проворных ровесников, которые отказывались брать его в свои игры. Приходилось Диме играть одному, погружаясь в мир своих фантазий, в которых у него никогда не было недостатка. Уже тогда он уверил себя, что прилетел с Луны и должен когда-нибудь туда вернуться. Почему именно с Луны? Ну, просто она очень его завораживала. Настолько, что он часто просыпался по ночам и долго смотрел на нее в окно.</p>

<p>

Читать он научился лет в пять и как-то очень легко и естественно, удивляясь потом, почему для его товарищей по группе это доставляет какие-то затруднения. В результате ему теперь поручали читать вслух другим ребятам, и у него это неплохо получалось. Правда, если книжка казалась скучной, он без зазрения совести дополнял ее сюжет своими собственными фантазиями, и это порой даже прокатывало, так что в выпускной группе детсада он заслужил прозвище Сказочник.</p>

<p>

Школьная учеба оказалась рутинной и малоинтересной. Никодима злило, что на уроках русского языка надо заучивать какие-то дурацкие правила, хотя он с самого начала интуитивно писал без ошибок. Может, просто потому, что очень много читал и запоминал прочитанное с первого раза. Отменная память помогала ему учиться на отлично по многим предметам, кроме физкультуры, рисования и труда, где он оказался полной бездарью. Самого его такое положение дел нисколько не волновало, и он не готов был и минуты лишней тратить на то, что у него не получалось, в ущерб любимому чтению, что бы на этот счет ни говорили родители и учителя.</p>

<p>

Увлечений своих соучеников он категорически не понимал. Они готовы были часами мочить компьютерных монстров, нарабатывая скорость реакции, или бессмысленно носиться и галдеть на переменах. Он в это время предпочитал читать, и даже если его выпроваживали из класса, все равно находил себе укромный уголок за какой-нибудь цветочной кадкой, усаживался на пол и предавался своему любимому занятию.</p>

<p>

Разумеется, такой "шибко умный" одноклассник изрядно раздражал классных хулиганов. Диму стали регулярно лупить практически ни за что, просто чтобы глаза не мозолил, и ему приходилось теперь еще тщательнее скрываться от буйной мальчишечьей оравы, появляясь на люди только со звонком на урок. Интересно, что его же в этом еще и обвиняли, дескать, отрывается от коллектива! Да в гробу он видел этот "коллектив"!</p>