Страница 152 из 181
Он медленно отвернулся от Долохова, ощущая, как внутренности переворачиваются, делая высокий кульбит: даже Антонин явно не знал, насколько далеко он может зайти в чувствах к другому человеку, а на фоне записей тринадцати жизней, где он совсем ни во что не ставил Грейнджер, грубо и жёстко использовал, что она аж оказалась последней преградой на пути к успеху, ему стало казаться, что он слишком другой Том — не тот, который появился в феврале прошлого года, не тот, который исчез из Берлина накануне важной речи.
Он сильно изменился.
Когда это случилось? Может быть, когда он лежал под успокоительными и ловил воображаемую нить, которая, по его фантазиям, с неба опускается к человеку, чтобы он мог любить? Или может быть, в Хогвартсе, когда Гермиона осталась с ним на ночь или когда начала покачиваться в танцевальном неслышном никому ритме, который вызвал в нём что-то по-настоящему тёплое и приятное, а после бросился в самобичевание, потому что он слишком плох и жесток для Гермионы?
Не это ли всё сделало его мягче? Не это ли всё сделало его необходимым ей?
Ему вспомнилось, как первые разы она грубила и раздражалась, противостояла магии и боялась, как и он, прикоснуться — она ненавидела его или, точнее, хотела ненавидеть. Ей было тяжело и больно. Она впадала в истерики, постоянно плакала, сходила с ума, запираясь в ванной гриффиндорского общежития, вырывала волосы и яростно кричала, умоляя избавить её от этого или отмотать время назад, лишь бы ничего этого не было. Она не хотела такой жизни. Она считала, что он такой же невыносимый и жестокий, как крестраж, с которым она провела четырнадцать дней. Она искренне верила, что впереди её ждёт более жестокая игра с Томом.
Он вспомнил, как вылечил ей ногу в первую встречу: она явно этого не ожидала, да и не верила, что сделал он это искренне, хотя Том, вспоминая начало строчек своей истории из пергаментов, которые отдал Антонин, ничего не увидел из того, что он как-то помог ей. В своём пергаменте он написал, что помог Гермионе, залечив рану от идиотского шарика, подаренного ненавистным Уизли некой Лаванде Браун, — в остальных тринадцати историях нет ни одного упоминания об этом.
Он вспомнил, как терпеливо учил Гермиону контролировать себя в его обществе, чтобы не бросаться тут же в его объятия, закусывал ей губу, чтобы она не делала ему больно и привыкала к потокам тепла, дразнящих и с ума сводящих её. Она была слишком упорной и бездумно припадала к нему, плавясь в его объятиях, и он ни разу не позволял себе отшвырнуть её, посмеяться над этим и начать издеваться над этой зависимостью, чего нельзя сказать о тех строчках в тринадцати пергаментах, которые буквально были пропитаны ехидством и насмешкой, что Грейнджер слишком привязалась к нему, и её одержимость он никаким образом не собирается укрощать.
Он вспомнил, как старательно учился контролировать себя сам, пусть и раздражаясь, и психуя так, что однажды перевернул всю мебель в Выручай-комнате, чуть не задушил Гермиону и чёрт знает каким образом смог остановить себя, всматриваясь в бледное уставшее лицо, измазанное потёкшей тушью, пытаясь чётко различать его среди множества оттенков тёмного. Он искал тогда необходимость в ней, вычерчивал в своём сердце проблески заботы и важности Гермионы, чтобы она стала чувствовать себя более-менее живой и настоящей, а не куклой на ваге кукловода.
Он вспомнил, как Гермиона впервые вытянула из него мерцающую нить, открыв для них что-то нереальное и необъяснимое, и после они с приятным любопытством изучали это странное явление, а Гермиона взяла и поцеловала его. Просто так. Ему было смешно и приятно до дрожи в груди, а она отвернулась в смущении и что-то мямлила, специально психуя, что у неё просто ничего не выходит.
Он вспомнил, как она в полном отчаянии звала его, сидя на полу в аудитории, где Кормак Маклагген на её страх и ужас казался ей убитым. Она заламывала руки и безутешно рыдала, заплаканным взглядом умоляя помочь ей, забрать поскорее отсюда, спрятать и никому не отдавать. Она была такой лёгкой, когда на адреналине Том подхватил её и буквально выволок в коридор, чтобы увести в Выручай-комнату, где она безмолвно прильнула к нему и начала покачиваться в танце, засмеявшись, как маленький ребёнок, которому жизнь кажется прекрасной.
Он вспомнил, как они стали проводить ночи в их укромном месте, постоянно о чём-то разговаривая и засыпая под голоса друг друга. Он даже не заметил, как стал делиться с Гермионой мыслями, рассказывать какие-то догадки, посвящать в загадки и тайны, пытаясь их в ходе диалога разгадать.
Он вспомнил, как они вдвоём отправились к Руквуду: она в школьной юбке уверенно лезла за ним по перилам и карнизам, чтобы ворваться с балкона в тёмную комнату и чтобы Том мог получить ответы, которые — она точно знала! — ему, а не ей, были важны. После она болтала что-то про нежелание возвращаться в замок, грезя о тепле и уюте, и Том притащил её к себе в квартирку, где впервые она начала стягивать с него одежду, всеми своими жестами намекая на интимную близость.
И читая про ту самую Гермиону — отчуждённую, ненавидящую, старающуюся его избегать, — которая была заключена во всех тринадцати историях, Том с ошеломлением не понимал: как она смогла так измениться?
Как вообще могла так сильно измениться история только потому, что Том не знал, как ему поступать, что его ждёт и зачем нужна Гермиона?!
— Ты описываешь какую-то нить, которая имеет реальную физическую материю, — где-то рядом заговорил Антнонин, про которого Том, погружённый в воспоминания, уже успешно забыл.
— Этого нет ни в одной истории, — не своим голосом отозвался он и удивился, как спокойно и мелодично он звучит. — Значит, у нас не было такой тесной связи.
Том почувствовал на себе внимательный взгляд Долохова, который, очевидно, был заинтересован поведением собеседника, но он почему-то не мог к нему повернуться, иначе, ему казалось, с ним точно что-то произойдёт. Во всяком случае, истерика была не исключена, и Том со странной нежностью ощущал, как внутри, сквозь боль и страх Гермионы, прорастает тот самый росток, замеченный им ещё в момент, когда в воображении мелькала невидимая нить, разносящая странное и щекотливое чувство по всему телу.
Почему она выбрала его? И как эти нити находят к кому войти и вдохнуть в жизнь любовь? Это его больная фантазия на фоне пережитого перемещения или это на самом деле было?
Все воспоминания были настолько яркими и впечатляющими, что хотелось упасть на пол и укрыться ими, почувствовать себя окутанным странным и незримым ощущением, словно лоскуты бархатного плаща накрывают до мурашек и нежно греют кожу, заставляя нервы притупиться, а кровь стремительно бежать по артериям, требуя вдыхать воздух, пропитанный теплом, которое будет отравлять внутренности, как медленный сильнодействующий яд.
— Том? — тихо позвал его Долохов, но он не торопился оборачиваться.
Ему было слишком хорошо от пережитого и слишком плохо от того, насколько всё произошедшее оказалось важным для него.
Он мог быть совсем другим. Она могла быть совсем другой. И если бы ему ещё раз пришлось пережить одну из тех тринадцати жизней, зная, что была четырнадцатая — совсем другая, теплая, действительно стоящая, чтобы её прожить! — он бы не смог повторить всё то, что делал тот Риддл. Другой Риддл.
Риддл, который казался ему чужим, жестоким и одержимым, как Волан-де-Морт.
Он не хотел бы проживать снова эту петлю. Во всяком случае, как те тринадцать раз. Он не хотел бы, чтобы Гермиона желала его ненавидеть.
Он не хотел ничего из того, что было написано тринадцать раз подряд.
— Тони?
За всё время он к нему никогда так не обращался, очевидно, на психологическом уровне понимая, что перед ним не тот мальчишка, который провёл с ним школьные годы и вслед отправился в путешествие по Европе, бок о бок устремляясь за поставленными целями. Только сейчас он показался ему слишком близким и как будто бы родным. Он увидел в нём того мальчишку, который с готовностью всегда был за него и в любой ситуации служил настоящим дружеским плечом и твёрдой опорой.