Страница 48 из 71
Я была настолько ошарашена, что просто застыла на месте. А потом поняла, этот идиот украл мой первый поцелуй перед всей дурацкой мальчишеской школой. Мой первый поцелуй! Я столько раз представляла себе этот момент. А он просто взял и разрушил его! Никто и никогда так меня не унижал.
Толпа взорвалась смехом, свистом и аплодисментами. Людской круг сомкнулся, запирая меня в клетку. Расталкивая людей, я протиснулась через гудящий рой и, сдерживая слезы, побежала так, словно от этого зависела моя жизнь, хотя уже знала: как бы быстро ты не бежал, боль всегда догонит… И только находясь в самом конце коридора, я услышала твои слова: — Ты считаешь, это смешно?
Я остановилась, боясь подойти ближе. Кольцо из ребят опять сомкнулось, так что я ничего не видела. До меня доносились лишь звуки перебранки и последующей за ней драки, которую остановил крик учителя.
Ты единственный защитил меня тогда. И в первый же день вас с Ником привели в директорский кабинет. Я была там, за перегородкой. Представляю сейчас твоё лицо. Но я правда все слышала.
— Нет, сэр, объяснять понятнее не нужно. Да, сэр, я знаю, что такое дегенерат. И нет, сэр, мы не дрались. — Ник словно издевался над отцом, а я была так зла, что еле держала себя в руках, чтобы не выйти и не двинуть ему во второй глаз, чтобы он гармонировал по цвету с синевой первого.
Когда он с невозмутимым видом заявил, что упал с лестницы, я почти выдала себя, едва не выскочив из укрытия, чтобы рассказать всю правду.
— Тогда почему у Ламма разбита губа и синяки на лице? — строго спросил отец.
— Я тоже упал с лестницы, — ответил ты. — Мы упали вместе.
Уж не знаю, о чем вы договорились, но в тот момент я и тебя хотела убить за то, что подыграл ему. И тогда я поняла, что наконец что-то чувствую. Пусть это был гнев… но после многих дней, когда мне было все равно, я освободилась от черной бездны отчаянья, в которую все глубже падала. Терапия оказалась шоковой, но она помогла.
Никогда не думала, что попаду в место, подобное Эдмундсу. Вспоминая историю с Ником, я поначалу старалась держаться сама по себе, но, познакомившись с Артуром, постоянно общаясь с тобой, потихоньку втянулась в мальчишеский круг. И даже начала смеяться. Снова.
Ты больше не делал попыток сбежать. Отец говорил, что тебя наконец приструнили, но когда я задала этот вопрос тебе, ты ответил, что просто нашел смысл остаться. И, кажется, я знаю какой.
Я скучала по нашему лету. Оно было особенным. Почти каждый день мы сбегали, чтобы открыть для себя безграничные просторы Эдмундса. Помню, как была потрясена, узнав, что эта школа для вас — единственный дом. Я считала своего отца спасителем, ведь благодаря ему вы не оказались на улице, но моё мнение очень скоро изменилось.
У тебя в тот день было дежурство по кухне, а мы с Артом бесцельно слонялись, не зная чем себя занять. Мне так хотелось доказать всем, что я не хуже других, и я предложила перелезть через каменный забор, который мы проезжали, добираясь сюда, помнишь? Никто из ребят не знал, что за ним располагались фермы. Об этом рассказал по дороге отец. С нами увязалось еще несколько человек, в том числе и Ник.
Помню, как мы забрались под крышу амбара, и ребята прыгали оттуда в огромные стога сена, испускающие клубы пыли и мелких травинок от каждого приземления. Никто не услышал, как вернулся охранник; у него было ружье. Мы кинулись врассыпную и попрятались в высокой, ещё не скошенной траве.
Никогда моё сердце не билось так быстро. Я лежала, прижавшись к горячей сухой почве, перед глазами колыхалась жёлтое море колосьев, а сердце отбивало так, что, казалось, прижмись я ниже, и охранник услышит его стук через вибрацию под своими тяжёлыми подошвами. Он шёл прямиком ко мне, дуло его ружья было направлено в мою сторону.
Ещё шаг, несколько отрезков охристой земли под его сапогами, и меня заметят. Я закрыла глаза и зажмурилась, когда за спиной мужчины раздался голос: «Это был я!»
Ник встал в полный рост, трава доходила ему почти до середины бедра. Ругаясь словами, которые я в жизни ни разу не слышала, охранник грубо схватил его за шкирку и увел, а мы впятером, не проронив ни слова, вернулись обратно в казармы.
Как только я вошла в свою комнату, начался дождь. Он шёл уже несколько часов, ударяясь тяжелыми каплями об окна школы, разлетаясь на мелкую мокрую пыль. А я ждала. Чего? Не знаю, но когда выглянула на улицу, то увидела, что на плацу в окружении каменных стен, покрытых паутиной и вечнозеленым мхом, выстроились двумя ровными колоннами ученики, и лишь один из них стоял в центре, без рубашки. Это был Ник.
Командир долго зачитывал что-то, но на лице Ника не отражалась ни одной эмоции. А может, их просто смывало дождем. И только когда его подвели к высокому деревянному столбу и раздался свист удара плетью, я поняла что натворила.
Дорога до кабинета отца, который находился в восточном крыле здания, была длинной и занимала не меньше десяти минут спокойным шагом, но коридоры были пусты, и я неслась по ним так, что сердце колотилось. Думаю, будь я побольше, силой моего удара можно было бы вынести дверь, вместе с косяком и навесами, но она лишь распахнулась, громко звякнув металлической ручкой о обитую деревянными панелями стену.
Отец стоял у окна, по которому тонкими струйками стекали ручейки, и наблюдал молча. Я знала, что окна его кабинета выходят на «позорную площадь», подбежала к нему и, потянув за рукав, чуть не плача выпалила: «Это моя вина. Моя идея. Я уговорила их пойти туда. Пожалуйста, отец, ты должен дать приказ прекратить это».
Дальше я плохо помню, а может, просто мне тяжело передать словами. Отец смотрел на меня с нескрываемой ненавистью, что-то кричал об ответственности, но я слышала лишь то, что Ник из-за моей глупости пострадает еще больше.