Страница 3 из 6
Когда гости наконец-то ушли, мать тут же пошла на кухню. Теперь оттуда раздавался грохот посуды и шум воды. Кузин бесцельно походил по комнате своего детства, зачем-то рассматривая корешки книг, которые он прочитал еще ребенком. Они даже стояли, казалось, в том же порядке, как и тридцать лет назад. Он уже решил зайти на кухню, чтобы попрощаться с матерью, как она сама вернулась в комнату:
– Ты не представляешь, как мне было стыдно! – начала она должно быть заранее мысленно отрепетированный монолог.
– Мама, я же согласился передать привет их тете, хотя, поверь, это тоже будет непросто…
Но мать явно не собиралась слушать его оправданий:
– Ты меня страшно опозорил! Да я сквозь землю готова была провалиться!
Кузин вдруг неожиданно для себя не стал дальше слушать ее причитания и ушел, хлопнув дверью. Даже не попрощался, так стало ему обидно.
В машине по дороге в Москву он размышлял о том, какая все-таки несправедливая эта жизнь. И дело даже не в том, что, тащась в Калинин больше пяти часов по скользкой от мерзкого дождя дороге, тратя свой драгоценный выходной, он думал, что мать хочет его увидеть перед отъездом, а она опять, как и в его детстве, хотела угодить кому-то. Обидно было другое – права его жена, опять права. Вот как это так, что один человек других насквозь видит, как его Марина, а второй – как слепой котенок, как он, тычется носом, да по этому самому носу всю жизнь получает. И люди эти, которые его матери дороже родного сына оказались, окончательно испортили ему настроение. Они все-таки буквально заставив его пообещать, что он проведает какую-то мерзкую старуху – эмигрантку и передаст ей привет от них. Вдруг мысль, мелькнувшая у него в голове, поразила его настолько, что он инстинктивно дернулся, и «Жигули» вслед за ним и только чудо спасло его от того, чтобы слететь с мокрой дороги в кювет.
Кузин принял вправо и плавно остановился. Дождь барабанил по стеклу, отдавая ему в голову. Он вспомнил, что в письме не упоминался ни Виталий, ни Наталия. Письмо было подписано: «Ваш Сергей». Правда для «привета» на словах ничего такого говорить ему не велели, а сказали передать именно привет от них. Что это такое было непонятно, но мысленно Кузин похвалил себя за то, что, несмотря на недовольство матери, смог отказать этим странным людям и не взял их письмо. Хотя особой его заслуги в такой силе характера не было, он просто представил себе, что устроит ему Марина, если он проколется в этой поездке. И чтобы жена не нервничала, рассказывать ей о том, что все-таки придется проведывать чью-то престарелую тетю в Париже, Леонид не стал. Но Марина все равно что-то почуяла:
– Чего хотела от тебя твоя мать? – спросила она с порога, уставшего как собака Кузина.
– Дай хоть разденусь и умоюсь с дороги, – он попытался пройти мимо нее.
– Иди, умывайся, – милостиво разрешила она, – только скажи, чего хотела.
– Да ничего не хотела, просто повидаться.
– Ну-ну, что-то не верится.
Кузин, стараясь не смотреть жене в глаза, ушел в ванную.
На следующий день у него ломило все тело и саднило горло. Вначале Кузин мужественно решил перетерпеть, но вскоре понял, что без жены ему не справиться. Марина не стала его «пилить» за то, что поехал к матери и вот поэтому и простыл, а наоборот, деловито начала изгонять из мужа хворь, которая могла бы помешать такой долгожданной для них обоих поездке.
К вечеру Кузина совершенно «развезло», горло уже болело по-настоящему, и он неожиданно покаялся перед женой:
– Эх, дурак я, дурак, не надо было в Калинин ездить! Да еще эти люди с письмом.
Марина замерла как охотничья собака, учуявшая лису:
– Какие люди?
И Кузин ей все рассказал. Ему даже легче стало от этого, и горло вроде как стало меньше болеть.
Марина то, что он письмо не взял, одобрила.
– Чушь какая-то, – вынесла она вердикт, – отсюда они посылать бояться, потому что французская почта потеряет, а оттуда не бояться, вроде бы там эта почта другая!
Она еще добавила кое-что нелестное в адрес свекрови, но Кузин уже этого не услышал, сон навалился на него неожиданно, и он уснул и проспал, не просыпаясь, всю ночь беспробудно. Зато утром проснулся здоровый и бодрый, вроде как не было у него никакой болезни.
Конференция в Париже прошла хорошо, даже отлично. И Кузин тоже не опозорился, и выступил с докладом великолепно. Переводчица ему попалась бойкая, красивая девушка, переводила видать удачно, потому что зал реагировал хорошо: где надо хлопал, где надо слушал внимательно, а в некоторых моментах даже одобрительно гудел.
Вообще, всю поездку можно было назвать удачной, если бы еще валюты у Кузина было побольше, но увы, было у него ровно столько, сколько поменяли рублей, не на франк больше. У других в их группе были с собой еще доллары или фунты, он сам видел. Откуда они могли взяться у простых советский людей, Кузин представить себе не мог, а вот ведь, были. Его валюта закончилась быстро и на весь список составленной Мариной, ее, конечно же не хватило. Позвонить ей из Парижа он не мог, вернее, может быть, и мог, но как это сделать и сколько это будет стоить, он не знал, и спросить было не у кого, потому и посоветоваться о том, что обязательно следует купить, а без чего можно было бы обойтись, он не мог. У других мужчин в делегации он видел, что в списках, которые были составлены их женами, стояли пометки приоритета покупок, но они с Мариной были неопытными в заграничных поездках, и потому пришлось ему все решать самому.
Он купил себе джинсовые брюки и куртку, и отличные фирменные кроссовки. Марине взял джинсовый сарафан. Она его не записывала, но другие все брали, и он взял. Сыну купил конструктор, хотя Марина записала в список зимнюю куртку, но такого конструктора Кузин никогда не видел и даже представить себе не мог, что подобные существуют. Конструктор состоял из готовых плат, которые на специальной панели крепились в цепи и то зажигали лампочку, то включали вентилятор. Может что-то подобное и было и на родине, но выглядело оно явно не так красиво. Кузин не смог удержаться, как только его увидел. На самом деле он покупал этот конструктор больше себе, хотя, конечно, не признавался в этом. Когда Леонид понял, что теще на то, что написала Марина денег уже не хватит, то накупил на оставшиеся франки капроновых колготок и ей, и своей матери, а может и Марине. Вот и все, закончились у него деньги.
Накануне вылета всю делегацию повезли на автобусе за город отоварить оставшуюся валюту в огромном магазине, называемом «торговый центр». Кузину ехать с ними смысла уже не было, и «старший» в их делегации сжалился над ним:
– Смотрите, Леонид Петрович, я вам доверяю! Остаетесь один, потому советую даже из номера не выходить, – сказал он ему на прощание.
– Да я это… – Кузин замялся от волнения, – только прогуляюсь вокруг гостиницы.
Кузин и правда сделал круг вокруг гостиницы, а чтобы не заблудиться, всегда сворачивал только направо. Поглазел немного на витрины магазинов. Эх, зря он себе накупил столько. Неприятное чувство неловкости мешало насаждаться такими вначале вожделенными для него покупками, он чувствовал, что Марина будет им недовольна. Погода была неприятная, моросил дождик и ему показалось, что горло опять предательски начинает саднить, он поднял воротник и засунул руки поглубже в карманы куртки. В кармане лежал тот самый клочок бумаги, на котором он записал адрес парижской тетушки настырного Виталия. Что было странно, оказалось, что тетушка живет на той самой улице, на которой сейчас стоял под моросящим дождем Кузин.
Они с женой даже не обсудили стоит ли ему идти по этому адресу и передавать привет из Калинина. Может Марина считала само собой разумеющимся, что не стоит, а может, наоборот, но узнать этого Кузин не мог. Тут он представил, что по приезду позвонит матери и скажет ей, что привет передал и она может смело звонить своим знакомым и ей не придется краснеть перед ними за сына. И сразу же в голове пронеслось, что мать будет рада, может даже скажет, что гордиться им, хотя чем тут гордиться, Кузин не знал.