Страница 85 из 90
Калеб потом сказал, что очень беспокоился, что не получил от меня известий. Из-за этого он сам пошёл на Старк-стрит и рыскал вокруг приюта, пока не узнал из соседских сплетен, что всё прошло, как задумано. Он не знал об этом, но Эллен видела его сначала там, а через несколько дней – у моей аптеки. Он всё ещё беспокоился, что от меня нет никаких вестей. Я думал, что он переживает о моём здоровье, но теперь понимаю, что он просто боялся, что я напортачил или собираюсь предать его. Эллен рассказала, что видела Калеба, но я сумел соврать, что ничего не знаю, что не видел сына и не слышал о нём ничего уже несколько лет.
Когда я почувствовал себя достаточно хорошо, я написал Калебу и договорился о встрече. Это было дней десять после… после смерти леди Люсинды… И за день или два до того, как в приюте я встретил тебя, – он повернулся к Салли. – Он сказал мне, что письмо украла ты, и я напугался ещё больше, хотя не думал, что это возможно. Калеб пытался меня успокоить. Он сказал, что ты, скорее всего, не читала письма – возможно, просто выбросила в мусорную кучу. Но добавил, что если ты вдруг появишься в приюте и будешь задавать вопросы, я не должен подавать виду, что мне что-то известно. Вместо этого я должен был как можно больше узнать – где ты живёшь, почему заинтересовалась письмом, кому ещё его показывала – а потом рассказать ему.
Через несколько дней мы с тобой встретились в приюте. Я был потрясен, но я уже пережил столько потрясений, что привык к ним. Меня больше поразило то, что ты думаешь, будто украла письмо у меня. Я никогда не задумывался, что ты сама не знаешь, откуда оно. По крайней мере, отрицая, что ты утащила его у меня, я не врал.
Это было так странно. Ты многое знала, но понимала не так. Ты приняла за Калеба кого-то другого – того, с кем говорила через окошко. Я знал, что это не может быть Калеб, потому что совсем недавно он сам говорил мне, что не знает, кто ты или как тебя найти. Но я не мог ничего сказать, не раскрыв того, что знаю о Калебе. А потом ты нанесла мне страшный удар – сказала про ботинки. Тогда я понял, что тот человек, с которым ты говорила, мог украсть их. Ты сказала, что он и раньше бывал здесь – что если бы встретила его ещё раз, и он рассказал бы тебе про то, как подменил ботинки?
Это казалось мелочью, но иногда достаточно потянуть одну нитку, чтобы распустить целое полотно. Ты была опасна. Я должен был избавиться от тебя. Но куда больше я хотел спасти тебя от опасности, что грозила тебе самой, – он опустил глаза. – Я не хотел, чтобы он узнал, что ты в приюте. Не знаю, что бы он заставил меня тогда сделать. Я… я не хотел повредить кому-то ещё.
Я ничего от тебя не слышал день или два. Я надеялся, ты утратила интерес. Мне не стоило так думать. Когда я получил твою записку – это было вчера, и она была без подписи, но я понял, от кого это – и страшно встревожился. Но подумал, что могу пойти на встречу и заплатить тебе за письмо. Но я не мог сделать это, не сказав Калебу, так что поспешил к нему в Саутуарк.
Он был совсем не рад меня видеть – мы условились никогда не встречаться там – но он будто не сильно встревожился. Только сейчас я понял, почему. В убийстве леди Люсинды был виновен был только я – не было никакого следа, что вёл бы к нему. Пока мы разговаривали, в дверь постучали и просунули записку. Она была точно такой же, как получил я, но адресована ему. Калеб был потрясён, когда понял, что ты знаешь, кто он. Он бросился вдогонку, но ты уже пропала.
Салли кивнула. Всё звучало довольно здраво. Она вспомнила, как Энни сказала, что в конторе с Роудоном ещё один человек. Она была не удивлена, что Фиск опередил её – он спешил встретиться с сыном, а ей соваться к Роудону в логово совсем не хотелось.
Фиск облизнул пересохшие губы. Он был так измучен, что ему пришлось опереться о перила, что отделяли скамью подсудимых от остальной залы.
- Калеб сказал, что мы вместе пойдём в «Петушка». Он подождёт в переулке, а я пойду к тебе и уговорю подняться наверх. Потом оставлю тебя там, спущусь вниз и отопру дверь, что ведёт в переулок, чтобы Калеб мог войти. Мы вместе поднимемся и выкупим письмо. Конечно, он не сказал, что собирается… что собирается убить тебя. Я думаю, он хотел свалить вину на меня. Ведь все видели, как ты поднимаешься наверх со мной. Он так всегда всё и подстраивает. Никто не видел и не слышал его – весь риск был для меня, – он говорил без злости, с одной печалью. – Ты должна поверить, я не знал, что он собирается сделать. Он сказал, что хочет только выкупить письмо.
Салли верила ему, но не могла не думать, что скажи ему Роудон правду, ничего бы не изменилось. Есть ли что-то, на что Фиск не готов ради своего сына?
Сэр Ричард приказал отправить Фиска в Ньюгейт до следующего заседания суда Олд-Бейли. Фиск даже улыбнулся. Сэр Ричард встал на дыбы.
- Вам весело, когда все величие закона обрушивается на таких преступников как вы?
- Нет, сэр. Но, видите ли, я аптекарь. Я знаю, как развиваются болезни. Та лихорадка, с которой я слёг несколько недель назад, не прошла – просто затаилась в моём теле, и пожирает меня изнутри. Я не верю, что доживу до суда. Земного суда.
Сэр Ричард сообщил о процессе лорду Брэкстону, что прибыл в Лондон в страшной ярости. Всё это просто ошибка, это ужасное дело никак не может быть связано с его дочерью – заявил он. Она сейчас в безопасности во Франции со своим капитаном, этим нищим героем, к которому сбежала. Скрывая панику за вспышками гнева, Брэкстон потребовал фактов, свидетелей, улик. Но доказательства были неопровержимы. Он сам признал, что почерк в письме «Мэри» принадлежит его дочери. Питер Вэнс съездил в Булонь к капитану Хартуэллу и узнал, что тот ожидал леди Люсинду, но она так и не прибыла, и он решил, что девушка передумала. Он не вернулся в Англию, чтобы искать её, зная, что кредиторы бросят его в тюрьму, стоит ему ступить на английскую землю.
Лорд Брэкстон больше не мог отворачиваться от правды, и его гнев и скорбь были ужасны. Джулиан, которого вызвали на встречу с ним, понял, что корнем его чувств служит вина. Если бы он не противился браку дочери так упорно, если бы он начал искать леди Люсинду, как только она сбежала, вместо того, чтобы запереться в своём замке на севере… Но лорд Брэкстон был не из тех, кто готов долго винить себя, когда есть те, кто виновен не меньше. Он обрушился на похитителей как ангел мщения, нанял ищеек, чтобы выследить их, покрыл весь Лондон объявлениями о награде за показания против них и убедил правительство миловать бывших подельников, что пожелали сдать своих сообщников. В таких не было недостатка.
Чтобы спастись от сетей правосудия, приспешники Роудона готовностью рассказали всё о том, как работала их шайка. Они похищали будущих проституток – вольных или невольных – и продавали в бордели или богатым клиентам. «Смит и Компания» обслуживала клиентов с требовательными или необычными вкусами. Через запутанные цепочки подставных лиц они владели домами, вроде того, что на Виндмилл-стрит, из которого Джулиан спас Эмили. Роудон вёл записи, нанимал громил, чтобы разбираться с проблемными клиентами, и подкупал слишком любопытных сторожей.
Один из подельников Роудона раскрыл смысл гроссбухов «Смита и Компании». Разные товары обозначали виды женщин и детей, которых похитители соблазняли или ловили. «Чайницы» означали женщин, «чайные чашки» – маленьких девочек, «чайники» – мальчиков. Все записи, касавшиеся кофе, относились к жертвам из Франции, которую «Смит и Компания» считали не менее важными охотничьими угодьями. Роудон фиксировал описание и местонахождение каждой женщины или ребёнка на тот случай, если позже компания найдёт покупателя с подходящими вкусами. «Фарфоровые» означали светлокожих жертв, «японской работы» – смуглых, слово «позолоченный» указывало на светлый цвет волос, «раскрашенный» – на рыжих. Характеристика «красивый» как противоположность «простому» сообщала о пристойном происхождении. Буквы в отдельных графах означали бордели, купившие каждый «предмет». Цифры обозначали цену. Карандашные скобки указывали на то, что проститутка забеременела или ещё по каким-то причинам временно не может быть предоставлена, а чернильные говорили о большом возрасте, уродстве или других неисправимых изъянах. Вычеркнутые строки говорили, что проститутка больше не продаётся – скорее всего, потому что уже мертва.