Разбитый сосуд

Глава 29. Цена слабости

Конечно, ничего не кончилось. Следующим утром Джулиан, Брокер и Салли должны были явиться в магистратский суд на Боу-стрит, чтобы свидетельствовать против Роудона и Фиска. Джулиан представлял, как проходит дознание – он бывал на нескольких после того как беллегардское убийство пробудило в нём интерес к преступлениям. Обычные слушания и заседания проходили в грязной, закопчённой комнате, тесной и затхлой, несмотря на размеры, где в одном углу располагались судьи, в другом – скамья подсудимых, а между ними было отведено место для свидетелей. На скамье в кандалах было несколько преступников, ожидающих своей участи – среди них были и Роудон с Фиском. В зале толпилась обычная публика – патрульные в ярких жилетах, за которые их прозывали «малиновками», сломленные или охваченные гневом жертвы, родственники и друзья обвиняемых и обвинителей, молодые джентльмены, ищущие развлечений и бродяги, которым просто нужна крыша над головой. Но сегодня кое-что указывало на то, что слушание будет из ряда вон. В зале было много газетчиков, уже что-то строчивших и бросающих вокруг взгляды. Председательствовал сегодня сам главный судья сэр Ричард Бирни.

Суд начался с Роудона и Фиска. Джулиан, Салли и Брокер были вызваны свидетельствовать против них. Наблюдатели ловили каждое слово; газетчики яростно черкали в блокнотах. Питер Вэнс и Тоби описали последний акт всей трагедии. Чтобы распутать паутину преступлений и обмана потребовалось немало времени, и кажется, сэр Ричард начинал склоняться к тому, что Джулиан – просто скучающий франт, решивший развлечься изощрённой мистификацией. Но Сэмюель Дигби, которому Кестрель заранее написал, тоже присутствовал на заседании и подтвердил, что расследование проводилось с его ведома. Сэр Ричард перестал сомневаться, что имеет дело с убийством, похищением и изнасилованием, в которое вовлечены две знатные английские семьи.

Судьи взялись за Роудона и Фиска. Первый лишь огрызался и проклинал отца, Джулиана, Салли, судей и всех, кто был рядом. Сэр Ричард постановил, что им займётся суд Олд-Бейли и приказал вывести. Вэнс вытащил Роудона со скамьи подсудимых и повёз в Ньюгейтскую тюрьму.

Фиску явно полегчало, когда его сына увели. Как только Роудон исчез, почти молчавший до этого аптекарь поднял опухшее, усталое лицо и сказал, что готов признаться. Он подтвердил большую часть того, что прошлой ночью рассказывал Роудон, – как сын заставил его поверить, что леди Люсинда опасна, как составил план отравления, что сделает её смерть похожей на самоубийство.

- Я взял у жены ключ от дверей дома постоялиц и сделал копию. И я приготовил сильный яд из опия и болиголова. Выпив его, она бы заснула и никогда не узнала… – его голос затих.

Фиск объяснил, что должен был добавить яд в бутыль с лекарством в понедельник, когда приходил в приют проведать больных лихорадкой. Но тогда леди Люсинда призналась ему, кто она, и доверила письмо.

- Я надеялся, что этого удастся избежать. Я встретил Калеба вечером в закусочной на Хеймаркете, и я рассказал ему про письмо. Я сказал «Если мы его не отправим, её отец ничего не узнает, а она будет думать, что он бросил её и, быть может уйдёт оттуда и ничего никому не расскажет». Калеб всё время твердил: она знает, что его разыскивают за убийство в деревне. Это казалось таким правдоподобным…

Салли покачала головой. Ей история Роудона казалась просто нелепой. Вывернуть всё шиворот-навыворот, выставить себя жертвой бедной девушки! Тут она вспомнила слова Проныры Пег: «Если хочешь врать людям, говори им то, что они хотят услышать». Фиск мог бы отвергнуть историю Роудона, только поверив, что его сын – хладнокровный лживый манипулятор. А поверить в такое он не мог.

- Думаю, я был глупцом, – вздохнул Фиск, – но это был мой сын, мой единственный ребёнок. А мы всегда были заодно – или это я так думал. Сперва против Эллен, конечно. Она дурно с ним обращалась. Я должен был остановить её. Я пытался – но недостаточно. Я боялся её, понимаете. Я был так слаб, и с ней, и с ним. Быть слабым – это ещё хуже, чем быть злым, думаю.

Очень неохотно он согласился участвовать в убийстве. Они с Роудоном разделились, Роудон забрал письмо, но сжёг внешний листок, где был адрес. Вскоре после этого Фиск столкнулся с Салли. Он не знал, что Роудон следит за ним, желая убедиться, что отец не сделает какой-нибудь глупости в припадке страха или сожаления.

- До того, как… как леди Люсинда умерла… он не говорил мне, что видел меня с Салли в «Петушке». Он должен был объяснить, как получилось, что она украла письмо. Он не говорил, что… что наблюдал за нами или… что сам был с ней. Он сказал только, что расспросил её, чтобы понять, не выболтал ли я что-то лишнего.

Я добавил яд в бутылку с лекарством утром. Я хотел всё закончить, когда Эллен не будет в приюте. Я знал, как ревностно она относится к своим обязанностям. Но я также знал, что она и мистер Харкурт собираются работать всю ночь, так что она будет занята. И я не хотел больше откладывать. Я хотел со всем покончить. Глубокой ночью я пришёл на Старк-стрит и выждал пока на улице не будет никого. Тогда я спустился по лестнице, что вела в подвал. Я оставил ботинки снаружи, потому что в доме не было ковров, и шаги бы услышали. Кроме того, я не хотел оставлять следов. Я вошёл в прачечную и выждал, чтобы убедиться, что в подвале и на лестнице никого нет. Тогда я поднялся наверх. Было темно, но я знал, куда идти – я часто бывал в приюте, когда лечил постоялиц. Я прошёл в комнату Мэри… то есть, леди Люсинды.

- Она была мертва? – резко спросил сэр Ричард.

- Я не знаю, сэр. Я не хотел смотреть на неё. Но это маленькая комната, и я видел, что она лежит и совсем не шевелиться. Если бы она дышала, это было бы заметно. Я сделал, что собирался, так быстро, как мог. У меня была склянка с лауданумом, почти пустая – такая, что можно купить в какой-нибудь лавке или пабе. Я добавил несколько капель в стакан, из которого она пила, долил туда воды и оставил стакан и склянку на столике. Потом подошёл к двери и прислушался, но было тихо. Я прокрался обратно в подвал и вышел так же как вошёл. А потом было кое-что странное. Я собрался надеть мои ботинки, но понял, что они не мои. Эти были куда старше, потрескавшиеся и изношенные. Я пришёл в ужас. Как будто дьявол решил подшутить надо мной.

- Так вот почему ты говорил «О Господи, мои ботинки!», когда бредил в лихорадке! – воскликнула Салли.

- Не перебивать! – отрывисто потребовал сэр Ричард.

- Я не помню, что говорил это, – признался Фиск, – но, должно быть, я о них думал. Но тогда у меня не было времени ломать голову. Я надел те, что были, и поспешил домой. Там я спрятал эти ботинки и выбросил в реку на следующий день. Но перестать думать о них я не мог. Кто-то забрал мои ботинки и оставил свои, а значит кто-то знал, что я буду в приюте в ту ночь. Даже если это просто какой-то бродяга, он мог кому-нибудь рассказать, и всё бы выплыло. Но, должен сказать, я не был удивлён. Я знал, что поступаю ужасно, а ужасные поступки становятся известны. Библия учит так нас, и я в это верю.

Утром я чувствовал себя кошмарно. Моя голова раскалывалась и кружилась. Я знал, что подхватил лихорадку в приюте. Но когда мистер Харкурт послал за мной, я должен был пойти. Я должен был знать, что они думают, обнаружив… её тело. И я должен был подменить отравленную бутыль с лекарством на обычную, чтобы не погиб кто-нибудь ещё. Я… осмотрел её. Не знаю, как я это вынес, но я осмотрел её. Я думал, что выгляжу виновным как Каин, но никто будто не замечал этого. Все были слишком подавлены. Мистер Харкурт уже начал обдумывать, как представить это происшествие. Я видел, что он хочет избавиться от меня. Я был в таком состоянии, что он, должно быть, решил, что на людях я потеряю голову и скажу что-нибудь, чего не должен говорить. Должно быть, он был очень рад, когда я оказался слишком болен, чтобы прийти на дознание.