В самое сердце

Она сидела среди роз как королева, гордо откинув голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Даже сейчас, при свете луны, он выглядела постаревшей на годы. Рыжие волосы почти целиком поседели. Лицо стало худым и резким. Но глаза остались теми же – полными сверкания и яда, пылающие лихорадочным сиянием – иногда огонь становится таким перед тем как потухнуть.

- Что вы здесь делаете? – прошипела она.

- Я однажды разговаривал с мисс Фонтклер в этой беседке. Я пришёл сюда подумать о ней.

- Вы были влюблены в неё? Надеюсь, что были! Надеюсь, что вы перенесли все муки ада, зная, что погубили её!

- Мисс Фонтклер была более великодушна ко мне, чем вы предполагаете.

- Вы ищете милосердия, мистер Кестрель? Но оказали ли вы его нам? О, какая ирония – горькая ирония – я ненавижу вас за то, что вы сделали, я буду ненавидеть вас всю жизнь, но вы – единственный человек во всём мире, с которым я могу поговорить. Я совершенно одинока! Я никогда не была так одинока прежде. Лучше быть в компании врага, чем совсем одной.

- Я не понимаю.

- Вы никогда не понимали. Вы пытались, конечно. Как ловко вы выдумали, что та маленькая французская вертихвостка – моя дочь! Вы можете себе представить, чтобы кто-то из моих детей жил и умер столь жалким образом? Моя дочь умерла как римлянка – как римлянка, мистер Кестрель!

- Что… О чём вы говорите?

- Вы были так близки к правде – так близки, но никогда её не нашли. Я уверена в этом. Я бросила вам кость, рассказав о письмах Джеффри. Я знала, что только это отвлечёт вас от вынюхивания того, зачем я ездила тогда во Францию. Да – это был способ скрыть мой позор! И у меня получилось. Моя семья никогда этого не узнала. И он не узнал – Марк Крэддок. Он мог злорадствовать над тем, что я уступила ему в тот ужасный, безумный день. Но он никогда не знал, что был ребёнок. Я бы скорее умерла, чем позволила ему это узнать!

Я собиралась отдать дочь. Я хотела оставить её какой-нибудь французской семье. Но не смогла. Она была моей, и она была Фонтклером! В ней не было ничего от этого человека, ничего! Но как оставить её при себе, как дать ей её имя и наследие? Это казалось невозможным.

Но моя старая гувернантка, что была со мной во Франции, столкнулась на улице с Саймоном – моим двоюродным братом. Он и его жена только что вернулись с Барбадоса, где занимались плантациями – и, конечно, всё потеряли, как и всегда. Они держались подальше от Англии, потому что у них были слишком крупные долги. Что же, я поняла, как смогу это использовать – они были ниспосланы мне Богом! Никто ничего не знал об их жизни на Барбадосе. Никто бы не удивился, что у них есть дочь, о которой раньше ничего не было слышно. Так что Изабель стала их дочерью. Они вернулись в Англию и растили её как свою. У меня получилось, мистер Кестрель! Я дала ей своё имя, сделав её настоящей, законнорождённой Фонтклер!

Но, конечно, это дорого мне обошлось. Мне пришлось заплатить долги Саймона и назначить ему и жене немалое содержание. Когда я вышла за сэра Бертранда, я смогла брать его деньги, но он постоянно приставал с расспросами, куда они уходят. Но этот дурак Саймон так и не научился жить по средствам. Он и его жена умерли без гроша в кармане, когда Изабель было три года. Тогда я и сэр Бертранд уже жили раздельно, и я отчаянно хотела удочерить Изабель, ведь предполагалось, что она осталась сиротой. Но я не осмелилась! Всё, что я сделала – это защитила её от боли и унижения, что принесла бы ей правда о её рождении. Я не могла рисковать всем, выказывая слишком явную привязанность. Так что я отошла в сторону и позволила Роберту и Сесилии заботиться о ней.

После этого я проводила в Беллегарде столько времени, сколько могла. Никто не хотел меня там видеть, все думали, что злоупотребляю гостеприимством – но это ничего не значило. Я была рядом с моей дочерью – это всё, о чём я думала. Она не знала, что я всегда рядом ради неё. Она никогда не узнала, что значит для меня. Сделать для неё я могла лишь одно. Я никогда не упускала возможности напомнить Роберту и Сесилии, какой хорошей партией для Изабель станет Хью. Тогда моя дочь была бы действительно в безопасности! Даже если бы тайна её рождения раскрылась, никто бы не смог отнять у неё имя «Фонтклер».

Но он всё разрушил! Приехал в Беллегард и принялся угрожать Джеффри и потребовал брака Хью со своей дочкой-простолюдинкой! Вы можете вообразить, как я его ненавидела? Можете вы вообразить, как я обыскивала его комнату, в надежде найти письма и положить всему конец? Когда он застал меня там, я зашла так далеко, что угрожала рассказать Роберту о том, что он сделал двадцать лет назад. Именно об этом мы говорили. Конечно, я никогда бы не смогла исполнить эту угрозу, но он не был в этом уверен. Он достаточно напугался, чтобы солгать, защищая меня, и скрыть то, что днём я была в его комнате. Я знала, что Роберт никогда не позволит Хью жениться на дочери человека, что обесчестил меня – и неважно, что при этом ждёт Джеффри.

По крайней мере, я дала ему почувствовать толику тех страданий, что пережила из-за него! Всё время, что он был в Беллегарде, я страшилась, что он узнает правду об Изабель. Я думала, что сойду с ума в тот вечер, когда она села писать его портрет. Она не должна была смотреть на него, думать о нём – у них не должно быть ничего общего! Они могли почувствовать что-то общее, а я не могла допустить этого. Она была моей. Я говорю вам – моей! В ней не было ничего от него!

Я была права, что ничего ей не рассказывала. Я была права, можете вы это признать? Это бы разбило ей сердце. Для неё было бы лучше, если бы её отцом оказался Фонтклер – даже такой болван как Саймон был бы лучше, чем слуга, торговец, никто! Я никогда не пойму этого, никогда не прощу себе! Как я могла упасть в объятия такого существа? Слуги из конюшен! Грума!

Джулиан смотрел на неё, но слышал голос Изабель: «Вы знаете, каково это – любить кого-то недостойного? Когда вы не можете уважать того, кого любите, вы не можете уважать и себя».

- Я была права, – продолжала леди Тарлтон, – я была права. Как я могла подумать, что убеждённость о том, что Саймон – её отец, может так ей навредить? Когда я в первый раз увидела, как она точит карандаши его ножом, я сказала – не глупи, ты можешь порезаться. Но она ответила, что любит этот нож, потому что других напоминаний об отце у неё почти нет. Если бы… Если бы у неё был простой перочинный ножик… Она бы не смогла… Но откуда я могла это знать! Это не моя вина! Вы погубили её! Вы, а не я!

- Она погубила себя сама, – только сейчас Кестрель понял, что это правда. С его совести будто сняли тяжкий груз. – Изабель не была чьей-то жертвой, и она понимала это. Она пыталась убедить меня в этом, когда мы говорили в последний раз. Она не винила меня и не винила бы вас в том, что случилось.

- Вы можете простить себя, мистер Кестрель, но я вас никогда не прощу!

Он бы хотел убедить её простить – не его, но саму себя – за рождение Изабель и за её смерть. Но он знал, что любые слова будут лишь пустым звуком.

- Могу я что-нибудь для вас сделать? – беспомощно спросил Кестрель.

- Я могу просить лишь об одном – забудьте обо всем, что я говорила! Я не хотела рассказывать это вам. Горе толкнуло меня на это. Мне нужно было с кем-то поговорить. Конец исповеди. Пообещайте, что вы никогда не заговорите об этом. Ни с моими братьями, ни с Марком Крэддоком, ни даже со мной. Пообещайте!

- Я обещаю, – ответил он.