Страница 19 из 60
Я поежилась, натягивая рукава пальто по самую ладонь, чтобы скрыть улику.
— Но я не такая, как ты! Я никогда не была злой.
— Никто и не рождается злым, Одри. Мне потребовалось пятьсот лет, чтобы сознаться себе в том, что я далека от собственных идеалов. Но зло бывает разным. Иногда оно даже во благо...
— Это ты повторяла себе, когда заморила жителей Страсбурга голодом и жаждой, заставляя неделями плясать до изнеможения?!
— То был разгар охоты на ведьм. Они сожгли половину моего ковена. Это называется восстановить справедливость.
— Нет, это называется «поквитаться».
— Так разве не за этим ты сама пришла сегодня ко мне? — точно подметила Аврора. — Не забудь о своих нравоучениях, когда Джулиан склонит перед тобой голову, а у тебя в руках будет оружие, способное отсечь ее.
Я поджала губы и снова взглянула на руки. Там, под свитером, пульсировала тьма, ставшая моей частью, с которой я была не готова мириться.
— Ладно... Мне нравится использовать заклинания из Шепчущей главы.
Аврора криво улыбнулась, задумчиво поправляя перчатки.
— Расскажи мне, что ты при этом чувствуешь.
— Я... — В горле встал ком из стыда и гордости, но я проглотила его. — Я чувствую себя сильной. Спокойной...
— Всевластной?
— Да, всевластной. В такие моменты я знаю, что все контролирую, и у меня словно есть ответы на все вопросы. Я изучила почти всю твою главу, и она... Сильнейшая из моего гримуара. Заклинания мамы другие. Они мягче, умереннее... Слабее.
Я зажмурилась, произнося это вслух, и зуд под свитером вдруг отступил. Облегченно выдохнув, я задрала рукава снова, чтобы удостовериться, но внешне ничего не поменялось.
— Принятие себя — это долгий процесс, дорогая, — со смешком разочаровала меня Аврора. — Но ты уже сделала первый шаг. Отлично, договор заключен! Виена тебя проводит. Можешь забирать Тюльпану. Ну и намучаешься же ты с ней!
Я очнулась и подорвалась с места, решив, что достаточно мне прозябать в этой лесной глуши в компании Авроры, занимаясь самобичеванием. За дверьми комнаты меня уже ждала Виена — похоже, моя остроумная догадка о чтении мыслей была не догадкой вовсе. Не говоря ни слова, она, уже переодевшаяся в домашний льняной халат, повела меня по извилистым коридорам к винтовой лестнице.
— Дальше сама, — отмахнулась она и, вложив мне в руку медный ключ, двинулась на кухню по своим делам. — Тебе на чердак. Там всего одна дверь. За ней такой вой стоит, что не ошибешься.
Я убрала ключ в карман, послушно взбираясь по лестнице в одиночестве. Наверху было тихо и никакого воя, не считая той симфонии Баха, что, кажется, не менялась, повторяясь снова и снова. Мимоходом разглядывая портреты бледных барышень и осенние пейзажи, я впилась ногтями себе в ладони, борясь с нервозностью. Минув роскошную библиотеку и едва устояв перед соблазном заглянуть туда, я перескочила последние ступеньки лестницы и оказалась перед единственной дубовой дверью, исписанной рунами вдоль косяков — Альгиз, Наутиз и Тейваз. Они должны были не впускать злых духов внутрь, но, перевернутые и отзеркаленные, работали наоборот — они не выпускали.
Я невольно вспомнила придание о боге войны Тюре и его борьбе с Мировым Волком — предвестником Хаоса. Дабы сдержать разрушающую силу Волка, Тюр решил усмирить его. Но Волк, разумеется, не давался, и тогда Тюру пришлось применить хитрость. Он добыл волшебную цепь Глейпнир и поспорил с Волком, сможет ли он разорвать эти путы так же, как разрывает любые другие. Но Волк заподозрил неладное и сказал, что согласится лишь в том случае, если Тюр вложит ему в пасть свою руку в качестве залога. Тюр так и сделал, а затем заковал его, в результате чего лишился руки, когда от злости Волк сомкнул зубы. Тейваз была руной Тюра, отголоском той самой легенды. Как и он, Тейваз была призвана сдерживать Хаос в цепях.
Тюльпана — ничто иное, как этот Хаос.
«Пропуская катафалк вперед, подумай, не завтра ли твой черед».
Я оглянулась, ища источник звука, — нежного, девичьего пения, звенящего эхом, точно зов Ариадны в лабиринте Минотавра, — но он растворился в рокоте оркестра и исчез. Решив, что мне показалось, я собралась с духом и толкнула дверь на чердак, надеясь, что сумею подобрать нужные слова и убедить Тюльпану пойти со мной добровольно.
— Выключи! Выключи! Выключи!
Цепи гремели, а симфония играла так громко, что я не слышала даже собственных мыслей. Неудивительно, что Тюльпана обезумела, метясь вдоль дальней стены в железных оковах. Они оставляли на ее коже воспаленные рубцы и язвы, ранили, как любую ведьму, если прикасаться к железу слишком долго и вдобавок смешать сплав с могильной землей. Лучшее средство, чтобы приструнить распоясавшуюся колдунью.
— Выключи!
Я нашла взглядом старый патефон, стоящий прямо по центру комнаты на винтажном столике, и повела пальцами, заставляя виниловую пластинку остановиться, а музыку замолчать. Тюльпана облегченно выдохнула и застонала, падая на пол и собирая ладонями все занозы с деревянного пола. Ее рваная рубашка, которая, очевидно, некогда была белой, перемазалась в пыли и земле, как и спальные штаны. Похоже, на этот чердак ее приволокли прямо в пижаме. Длинные волосы, пепельные с морозным отливом, давно не видели расческу и сбились в колтуны на затылке. За ними, как за вуалью, нельзя было даже разглядеть ее лица.
— Привет. Тюльпана, верно? — робко подала голос я, проходя в глубь затхлого, плохо освещенного чердака, заставленного мешками с зерном, тряпками и подписанными коробками, оставшимися после переезда. Под единственным круглым окном, запотевшим и матовым, стояла металлическая койка. Тюльпане даже не хватило сил, чтобы до нее доползти.
— Кто ты? — прохрипела она, поглядывая на меня из-под волос, прилипнувших к ее лбу от пота. — Очередная зверушка Авроры?
Я молча выдвинула к ней табуретку, чтобы сесть неподалеку, и снова взглянула на цепи. Разбить их, зачарованные, было не по силам даже Верховной, но мне это было и не нужно. Молча показав Тюльпане медный ключ, я удовлетворенно увидела, как она тут же отбросила волосы назад и выпрямилась, подаваясь ко мне навстречу.