Страница 8 из 62
— Тебе не удастся ничего скрыть, маленькая дрянь! Давай, покажи мне, кто ты такая!
Он опять бьет меня по мокрому от слез лицу. Я не понимаю, кто он и чего хочет, поэтому обреченно жду, когда пытка закончится, но, кажется, она только началась. Длинные пальцы смыкаются на шее, перекрывая кислород. Он душит меня. В глазах темнеет, я пытаюсь вырваться, но это бесполезно — что может шестилетний ребенок против взрослого мужчины? За мгновение до того, как я теряю сознание, он убирает руку и притягивает меня к себе так близко, что я ощущаю исходящий от него трупный смрад и гниль.
— Почему твои глаза не горят?! Он запретил тебе показывать?!
Он настолько зол, что брызжет слюной, которая попадает мне на лицо. Кашель и попытки отдышаться вызывают еще больше слез.
— Пожалуйста, отпустите, я не понимаю, что вам нужно… — Всхлипываю, уже не надеясь, что он позволит мне уйти живой.
Внезапно незнакомец отстраняется, впечатывая кулак в спинку переднего кресла.
— Пошла вон. Расскажешь обо мне кому-то — и я вернусь.
Вытирая слезы, выскакиваю из машины и бегу домой. Закрываюсь в чулане и прячу плюшевого зайца в самый дальний угол. Он знает о том, что произошло сегодня, поэтому должен остаться здесь. Навсегда.
Воспоминание, которое психика успешно скрывала в течение двадцати лет, чтобы не дать мне сойти с ума, взрывается в сознании яркой вспышкой. Я сгибаюсь пополам, судорожно хватая ртом воздух — в точности, как тогда. Мне вдруг становится ясно, почему чужие прикосновения вызывают такое отторжение. И еще я понимаю, как сильно ошибалась, думая, что отец бросил нас. Он бы никогда так не поступил. С ним что-то случилось… Что-то очень плохое.
Я ни слова не говорю маме. Она все равно ничего не сможет сделать. Разрушать сейчас ее мир ради иллюзорной надежды на то, что отец жив и я найду его, было бы жестоко. Пусть она и дальше медитирует, спасая в свободное время синих китов и снежных барсов. Взяв себя в руки, обнимаю ее на прощание и не могу сдержать усталую улыбку, когда она гладит Тыкву.
— Детка, какое все-таки странное имя ты выбрала для кошки. Она ведь не рыжая, а абсолютно черная.
— Мам, выбирать странные имена — это у нас семейное.
В зеркало заднего вида я вижу, что она не заходит в дом и машет мне, пока я не исчезаю за поворотом.
***
Не могу так просто забыть обо всем, что произошло. Не могу переключиться и заняться фотографиями. Не могу. Звоню в журнал и уговариваю дать мне чуть больше времени. «Только потому, что об этом просишь ты», — вздыхает редактор. Все-таки иногда быть Ли Хансен — это не наказание, а приятный бонус.
Чувствую себя разбитой. Мне надо отдохнуть, абстрагироваться от всего и придумать, как действовать дальше. Мне необходим сон, и я проваливаюсь в него, как только голова касается подушки.
Не задерживаясь в точке входа, открываю дверь и попадаю в пустыню с белым песком. Ее пересекает прямая асфальтированная дорога, по обе стороны которой парят небольшие островки с перевернутыми водопадами. Вода в них течет не вниз, а вверх. В залитом солнцем небе падают звезды. Безумный пейзаж, но я руководствуюсь принципом «мой сон — мои правила». Горячий воздух пахнет раскаленными камнями, минералами и пылью. Он наполнен электронной музыкой, источник которой — сам этот мир.
На трассе стоит мой байк и главный антидепрессант — с виду он ничем не отличается от реального, но я знаю, что его максимальная скорость ограничена лишь моим воображением. Здесь не нужна экипировка и теплая одежда, поэтому я одета в короткие шорты и майку. Волосы распущены, а не убраны под шлем. Сажусь на мотоцикл — время отключиться от всего навалившегося в последние дни дерьма.
Привычным движением поворачиваю ключ зажигания и постепенно разгоняюсь. Пятьдесят. Легкий ветерок дарит приятное ощущение свежести. Девяносто. Ускоряюсь, наслаждаясь отсутствием дорожных знаков и людей. Сто пятьдесят. Наклоняюсь ближе к мотоциклу, сливаясь с ним в единое целое, шаровую молнию, которая мчит по придуманной пустыне навстречу пустоте. Двести. Щелкаю пальцами, и асфальт впереди изгибается змеей, превращаясь в трамплин. Двести сорок. Взмываю вверх под звуки техно и ревущего мотора. Двести восемьдесят. Мягко приземляюсь на дорогу, и фонтан холодных брызг из-под неожиданно возникшего внизу озера окатывает меня с ног до головы. Триста. Смеюсь, закрыв глаза. Солнечный свет проникает сквозь веки. Я испытываю счастье. Триста двадцать.
— Мне нравятся твои фантазии… Вперед, киска, не останавливайся... — Шепот раздается так близко, что я дергаюсь, почти потеряв управление. Открываю глаза, и в этот момент на талию ложится знакомая рука с золотым перстнем.
Оборачиваюсь и вижу Зейна. На этот раз он одет в костюм бедуина и оранжевую куфию***. Улыбается так невозмутимо, будто вторжение в мой сон — в порядке вещей. Прожигаю его взглядом.
— Не искушай судьбу, возвращайся туда, откуда пришел.
Он изображает задумчивость, а затем гладит меня пальцами по животу и отрицательно качает головой.
— Спасибо за предложение, но я, пожалуй, останусь.
Меня накрывает ярость. Да как он смеет влезать ко мне без спроса?! Почему-то я совсем не думаю о том, что недавно сделала то же самое с ним. Прямо сейчас мне хочется сбросить его с мотоцикла, и я резко дрифтую, едва удерживая байк на грани срыва сцепления с асфальтом.
— Необузданная, как арабская кобылица, сотворенная Аллахом из южного ветра! — В его голосе звучит восхищение. — Так и хочется укротить тебя!
Не стоило ему сравнивать меня с лошадью, потому что это стало последней каплей. Я взлетаю вверх, оставляя Зейна одного на мотоцикле, который на огромной скорости рвется в разверзнувшуюся посреди пустыни огненную геенну. От пылающей дыры за километр несет серой и страданиями.
— Отправляйся в ад!