Страница 29 из 35
Теща продолжала молча возиться у плиты, гремя посудой. Я терпеливо ждал. И дождался.
– Да что уж теперь, – вздохнула Валентина Ивановна. – Умела Олечка делать чудеса. Нечасто, правда. Всего я и не помню, да не всегда и понимала, что это дочкиных рук дело. Ну, не рук, конечно, а чего – я и догадываться боюсь. Но один случай мне запомнился хорошо. Оле тогда лет восемь было, не больше. Мне муж в последний свой год чашку подарил, большую, красивую, с солнышком нарисованным. Он чувствовал уже, что недолго ему осталось – подарил эту чашку и говорит: «Ну вот, Валюша, солнышко мое, будешь потом чаек пить и меня вспоминать…» – Теща тихонечко всхлипнула, приложила к глазам край фартука, и продолжила рассказ дальше: – Так вот, Оля эту чашку разбила. Я ей ее и трогать запрещала, но вот… А может, и не брала она эту чашку, а задела только. Только пришла я с работы, собралась чаю попить, а чашки нет. Я все полки обыскала, хотя всегда ее в одно место ставила. И Оли дома нет, хотя поздно уже было. Вот тогда я и подумала, что дочка чашку разбила, испугалась и убежала. Я уже не столько из-за чашки переживала, сколько из-за дочери. Уже и дома не сиделось, вышла на улицу. Стемнело уже, фонари зажглись. И так вышло, что я под ноги глянула, а на земле осколок белеет, с кусочком нарисованного солнышка. Видать, пошла Ольга осколки выбрасывать, да один обронила. Подняла я его, в карман положила, а тут смотрю – и Оля идет. Я думала, она плакать станет, прощенья просить, собралась ее пожалеть – все-таки чашка хоть и дорога мне, а ребенок дороже. Только дочка плакать и не собиралась. Увидела меня, подбежала, улыбается. И стала мне что-то про подружек рассказывать, как они играли интересно, что и о времени забыли. А мне так обидно стало, что Ольга мне про чашку не признается – я возьми да спроси. Оля глаза большие сделала: «Какая чашка?» Ну тут я совсем из себя вышла, чуть руку на нее не подняла за вранье. А про осколок-то в кармане и забыла сгоряча. Ольга вырвалась от меня, в подъезд забежала и поскакала по лестнице вверх. Я поднялась за ней, в квартиру зашла, а дочка меня за руку тянет на кухню: «Эта, что ли, чашка?» Я гляжу – и глазам не верю: чашка моя, любимым мужем дареная, посреди стола стоит, и солнышко с ее бока мне улыбается! Если бы не осколок, что в кармане лежал, я бы на рассеянность свою подумала, конечно: мол, везде искала, а прямо под носом увидеть не могла. Но про осколок этот я как раз и вспомнила. Достала из кармана и молча Оле показываю. Та вспыхнула – ярче солнышка на чашке – и в комнату свою убежала. А я чашку в руки взяла и донышком вверх перевернула. Там пятнышко приметное было – голубенькая краска чуток подтекла. Ведь я-то что подумала: Оля пошла по магазинам бродить и нашла такую же чашку. Хотя прошло-то уже лет пять тогда, как Валера мне ее подарил, да и где бы Олечка денег взяла? Только пятнышко-то на месте оказалось. Та это чашка была! Та самая!
– И что Ольга? Созналась? – выдохнул я.
– А я и не спрашивала. Страшно мне стало. И Оля ничего мне говорить сама не стала. Я даже в дневник ее заглянула, хоть и знаю, что нельзя это делать, некрасиво очень. Но не удержалась.
– Ольга вела дневник? – удивился я.
– Всегда вела. Как писать научилась. У меня все ее тетрадки собраны. Но я не читаю. Я… Олюшку жду. Все думаю – если начну их читать, значит, признаю Олину гибель.
– А мне дайте! – внезапно охрипнув, просипел я.
– И тебе не дам, – помотала головой теща. – Пока не дам. Подождем еще. Не сердись только, Саша.
– Ладно, – откашлялся я. – Но что вы тогда-то прочитали? Как Оля чашку вернула?
– Ничего она толком не написала. Только о том, что поступила очень плохо, расстроила маму, а потом еще и обманула. Но пишет: «Я очень-очень люблю мою мамочку, поэтому я смогла снова сделать это. Когда любишь – это не трудно».
– «Снова»? – переспросил я. – Она так и написала: «Снова»?
– Да, так. Ну, может, «опять», а не «снова». Смысл-то один.
Валентина Ивановна после этого воспоминания замкнулась, ушла в себя. Больше я от нее в тот день ничего так и не услышал, кроме односложных ответов, и то не всегда по делу. Я быстро пообедал, попрощался и поспешил домой.
Недавний мой страх исчез бесследно. Наоборот, мне не терпелось скорей оказаться в своей квартире. То, что Ольга вела дневник, оказалось для меня открытием. И я не был столь щепетильным, как Валентина Ивановна. Я решил, что если обнаружу дома тетрадки жены с личными записями, обязательно их прочитаю.