Страница 98 из 224
– Здесь! – объявила Граю, восседавшая верхом на серой кляче.
Она почти терялась среди дорожных тюков и напоминала Насте погонщика верблюда, что ведёт из дальних краёв караван с богатыми дарами. Может быть, дело и не в сумках, а в самой смуглой замарашке-наезднице. Цвет её кожи немногим уступал восточным погонщикам, словно пески Сахары оставили на ней свой след. Впрочем, бесцветное и безымянное животное, которым девочка верховодила, в росте верблюду явно уступало. Эливерт, подверженный непреодолимой страсти давать всему живому и неживому клички и ярлыки, звал эту неказистую лошадку просто «Мышь». Но Граю, кажется, не смущал непрезентабельный вид её транспортного средства.
Теперь, покинув трактир, девочка уже не казалась такой испуганной и дикой. Она улыбалась счастливо и горделиво, чувствуя себя в безопасности в обществе атамана и его спутников. Серые глаза её сияли, как праздничный фейерверк, и осанку она старалась держать, как у настоящей благородной миледи (хоть кляча, по имени Мышь, мало походила на породистую лошадку, пригодную для верховых прогулок оной дамы), даже голос её стал смелее и звонче.
И теперь, когда четвёрка лошадей, покинув одну из центральных улиц Берфеля, свернула в узкий грязный переулок, девочка заявила:
– Здесь! Вот мой дом!
Настя окинула строение критичным взглядом и подумала, если Граю называет эту халупу «ДОМОМ», у девочки, видимо, очень богатое воображение. Наир скривился презрительно, сделав такую мину, словно случайно хлебнул уксуса. А Эливерт, недолго думая, озвучил общее мнение вслух.
– Скорее это похоже на собачью конуру! – заявил он и ловко спрыгнул с Ворона.
Привязанная к его седлу серая Мышь тут же послушно встала как вкопанная, совершенно безучастная ко всему. Она вообще отличалась флегматичным характером. Даже на дурацкую кличку, данную Элом, она не обижалась. Искра Насти беспокойно затанцевала, но разбойник тут же придержал её под уздцы. Светлая Глелоу Наира в понуканиях не нуждалась: лошади лэриана понимали без слов.
Эливерт снял Граю с седла. Она замялась нерешительно. Из дома так никто и не показался, подъехавшими путниками не заинтересовался, хотя оттуда долетали некоторые звуки: побрякивание посуды, надрывный рёв ребёнка, разговор на повышенных тонах (проще говоря, обычная ругань!) – словом, будничные утренние звуки, привычные для не совсем благополучной семьи.
Вифриец кивнул на дверь.
– Ну, иди, пигалица! Прощайся со своим папашей! И не переживай – недалеко ведь уезжаешь. Подрастёшь – будешь сюда приезжать, если захочешь! Навещать своего Сильтина, тётку Беарью и братцев сводных тож…
Граю поглядела на него снизу вверх, задумчиво покусала нижнюю губу и заявила:
– Не-а, тётку Беарью не буду! Я только к отцу ездить буду…
– Ну, это уж как пожелаешь! А теперь иди! Время не ждёт – нам в путь пора!
Девочка юркнула в скрипучую дверь, как мышка. Насте показалось, что на пороге она вновь боязливо поникла и напряглась в тревожном ожидании.
Эливерт вскочил в седло Ворона, молчаливый и злой. Он думал о чём-то своём, и Романова, несмотря на почти непреодолимое желание разрушить гнетущую тишину, не решилась заговорить. Впрочем, безмолвие было недолгим. Эл тут же деловито достал из седельной сумки тяжёлый кошель, подбросив его на ладони, подъехал к лэгиарну и кинул ему деньги. Тот поймал их ловко.
– Наир, – тихо сказал разбойник, сосредоточенно разглядывая круп своего жеребца, – ты пойди за ней! Я таких, как этот сапожник, отлично знаю, от лысой макушки до немытых пяток. Сейчас Граю растолкует что к чему, и он вмиг смекнёт – дело наживой пахнет. Вспомнит тогда, как родное чадо любит! Скажет, как же я ненаглядное дитя невесть куда отдам? Задаром! Ты сходи, разъясни, что мы ей зла не желаем! Только капюшон не снимай, а то не поверят! Золото возьми – пригодится! – Эливерт, наконец, вскинул голову, прозрачным льдом плеснуло из глаз, и добавил холодно: – Я бы сам пошёл… Но, знаешь, боюсь! Когда эта скотина деньги начнёт клянчить и торговаться, как на базарной площади, чтоб родную кровь подороже продать, не сдержусь ведь! Я ему шею сверну! Светлыми Небесами клянусь, Наир, если эта мразь, хоть слово про деньги скажет! А Граю это видеть вовсе не нужно. Сходи, Наир!
Лэгиарн уже не слушал последние слова атамана, направляясь в дом сапожника. С его уходом вновь воцарилась мёртвая тишина.
– Ты не перестаёшь меня удивлять, Эл! – призналась Настя.
– Я сам себя не перестаю удивлять! – хмыкнул он. – Цыплёнка этого вот пригрел… Зачем, спрашивается?
– Последнее время меня не покидает странное чувство, что ты далеко не такая сволочь, какой хочешь казаться! Сама не знаю почему… – спокойно сказала Анастасия.
– Может, потому что я далеко не такая сволочь, какой хочу казаться?! – резонно заметил Эл, пожимая плечами.
Скрипнула дверь в хижину и, слегка пригнувшись, из неё вынырнул Наир. Он подошёл к друзьям и доложил, возвращая Эливерту кошель:
– Всё в порядке! Граю сейчас идёт. Ты был прав. Сильтин дочку даром отдавать не пожелал, как и женщина его. Та быстро сообразила, что на этом руки погреть можно! Ух, Эл, эта Беарья – сущая гадюка! Впрочем, особо не торговались – сошлись на десяти фларенах. Дочкой они чересчур не дорожат – девочка для них обуза.