Страница 66 из 224
Вот уже несколько дней дорога шла по однообразной, набивавшей оскомину, равнине. И всё, что было вокруг: полусухие травы, а среди них яркие звёздочки полевых цветов, над которыми порхали разноцветные бабочки, хрупкие, как лепестки лилии, пёстрые, как радуга. В высокой синей бездне небес кружили едва различимые точки хищных птиц, выслеживающие грызунов. Ветер поднимал над дорогой клубы бурой пыли, в которой иногда мелькали странные существа, похожие на крупных ящерок, забавные и пугающие одновременно. Наир называл их саламандрами.
Настя помнила, что в её мире так называли разновидность рептилий, а ещё духов огня в мифологии. У местных саламандр имелось с её представлением некоторое сходство.
Это была мелкая, почти безобидная, нечисть алого цвета, размером с некрупную кошку. Они сильно походили на обычных ящериц, но голову венчали большие, как у чебурашки, уши, находившиеся в постоянном движении, подобно рыбьим жабрам. Выглядели они комично, если бы вдобавок к ушам на лбу их не торчала вереница шипов, острых, как ежовые иголки. Саламандры шныряли с проворством тараканов в дорожной пыли и траве, ускользали из-под копыт лошадей, и с недовольным шипением исчезали, как мираж, как марево. Наир говорил, что, по сути, они и есть духи огня, ибо нарождаются из летнего зноя. Вернее, из сочетания раскалённых солнечных лучей и красно-бурой дорожной пыли. В отличие от большинства нечисти, они не боялись дневного светила, а любили его. Саламандры были почти неопасны, хотя могли напакостить случайному путнику: к примеру, стащить у него какую-нибудь мелкую безделушку. А ведь безделушки бывают ценными – дорогой перстень, оружие или кошель с деньгами! Ещё поверье гласило, что саламандры могут украсть огонь, да так, что как не старайся, а дров не подожжёшь, ни одной искры не выбьешь из кремня. В это Романова не верила и магии красных рептилий не боялась – у неё с собой была отличная фирменная зажигалка. Пока она ещё работала, и вечерний костёр разгорался без проблем. Так что, либо духи огня не желали похищать их пламя, либо то, что о них говорили, было пустыми байками.
Соседство с ними почти не пугало. Разве что иногда… Когда саламандра вдруг, появляясь из пустоты, возникала возле костра, на бешеной скорости проносилась по горящим углям и исчезала в ночной мгле.
По вечерам, когда солнце уже спускалось за край земли, заливая окрестные степи золотыми и багровыми отблесками, панорама бескрайнего закатного небосклона являла собой поистине грандиозное зрелище.
На смену полуденному зною приходил сырой и прохладный сумрак. Над травами поднимался сизый призрак тумана, а в вышине, путаясь в облаках, разгорались узоры звёзд, таких ярких, крупных, близких, манящих, что можно было ощутить в себе желание мотылька, стремящегося к свету. В сером сумраке ночной степи жизнь не замирала ни на секунду. В траве стрекотали какие-то ночные насекомые – то ли цикады, то ли сверчки, то ли страдающие бессонницей кузнечики. Верещали на разные голоса ночные птицы, попискивали какие-то грызуны, мелькали бесшумные быстрые тени летучих мышей. И чувствовалось, что даже в ночной мгле каждый миллиметр этой земли дышит, движется, спешит, охотится, прячется, словом – живёт!
Ветер перекатывал тёмный ковёр трав, словно волны на глади спокойного ночного моря, приносил дивные запахи, наполняя уставшее тело блаженством, радостью и свободой.
По вечерам Наир обходил по кругу место их стоянки, посыпал какой-то бурый порошок из кошеля, притороченного к седлу. На вопросы Насти привычно отмахивался:
– Так… от всякого!
Эливерт издевательски хихикал, возясь у костра:
– Это от комаров, миледи Дэини! Боится, что когда ночью уснёт, не уследит за ними, а те договор нарушат и покусают. Да так, что только косточки останутся!
Романовой хотелось бы поверить, что Наир и вправду отгоняет магическим кругом мошкару, и что ритуал его даёт действительно надёжную защиту, но не могла…
Во-первых, она знала, что под «всяким» Наир иногда подразумевал таких тварей, что в самом жутком фильме ужасов не увидишь.
Во-вторых, хоть круг оберегал надёжно от кровососущих насекомых, саламандры в него частенько проникали. И Анастасия не исключала, что может прорваться нечто крупнее и зловреднее, что-нибудь этакое, рычащее, шипящее и шуршащее в буйных зарослях вокруг неширокого светлого ореола ночного костра. От этих звуков было неуютно, и, несмотря на усталость, Настя подолгу лежала, вслушиваясь в голоса ночи.
Как-то раз она проснулась от резкого завывания, раздавшегося рядом с местом их привала. Настя открыла глаза, но даже не шевельнулась, с замиранием сердца внимая тому, как в ночной тишине, которая на самом деле наполнена миллионом едва различимых звуков, кто-то взвизгнул жалобно и тут же смолк. Свирепое рычание и вой вновь резанули по ушам. Романова сжалась в комочек, пытаясь хоть что-то разглядеть в непроглядном ночном мраке.
Костёр почти угас, и тлеющие угли освещали лишь спутников Насти и беспокойно переминавшихся с ноги на ногу лошадей.
Эливерт приподнялся, бесшумной тенью выскользнул из-под плаща, которым укрывался. Наир тоже проснулся, поднял голову, но разбойник едва заметно махнул ему рукой: «Лежи, мол!». И лэриан остался на месте, а Эливерт исчез в травяных «джунглях». Заросли здесь были чуть ли не с него ростом, а иногда и выше! Временами он совсем исчезал из поля зрения, потом тёмный силуэт, даже не силуэт – тень, появлялся вновь. Вновь раздалось злобное рычание, от которого кровь в жилах стыла. Ещё ближе, чем прежде. Трава заколыхалась, как под порывами ветра, слышно было, как ломались сухие былинки, когда кто-то стремительно прокладывал себе путь сквозь растительные дебри.