Страница 33 из 77
Адриана, изнемогая от вцепившегося в её жилы холода, была готова разрубить цепь едва зажатым в ладони камнем, чтобы открыть ящик, но я завернул её в пальто и убеждал вернуться в хижину. Однако она наотрез отказалась идти обратно, не желая больше где-либо задерживаться и тратить время, необходимое на дорогу к поместью, до которого можно было добраться примерно за час. Я надел мокрый пиджак и согласился двигаться в сторону холма, увенчанного каменной громадой мрачной усадьбы.
Адриана сказала, что дворецкий Марриэт разожжёт огонь в камине, если Арис вдруг появится в поместье, и разглядеть столб дыма мы сможем гораздо раньше, чем кто-либо сумеет заметить нас. Меня забавляли эти доверительные отношения между Адрианой и Марриэтом, как и сами их секреты, облепившие стены поместья, словно высохший плющ.
Ни одна из труб, упиравшаяся в туман, что медленно полз по стенам, не выпускала витиеватых струй дыма, и потому мы без всяких опасений поднялись по тропинке и исчезли за скрипящими дверями особняка. Признаться, я был обеспокоен состоянием Адрианы и не обращал пристального внимания на внутренности этого старого дома, различая в тусклом свете подвешенных ламп унылые картины и портреты на стенах, пока Марриэт, подхватив Адриану своими худыми, иссохшими руками, вёл нас по коридорам в гостиную. Такие дома, напоминавшие миниатюрные замки, зачастую оказывались схожи богатым убранством, чертами интерьера или же навевающей тоску пустотой. Поместье же семьи Фицуильям дышало погребёнными в пыли и золе столетиями, источало дух смерти и будто бы неохотно принимало суету живых людей. Многочисленные комнаты были заперты, зажжённый свет таял где-то под потолком, настолько высоком, что, казалось, не было ему конца, как и чёрной воде безмолвного пруда. Единственным ярким пятном, какое я успел приметить, была изогнутая позолоченная лестница в холле, уходящая куда-то в едва освещённую тень второго этажа.
Марриэт вывел нас в гостиную, усадил Адриану в огромное красное кресло и взялся разводить огонь, чтобы разогнать холод и сырость, замершие в этом помещении, объятом желтоватым свечением. Наблюдая за ловкими движениями худощавого старика, чьи волосы ещё не безнадёжно выцвели и хранили живой чёрный оттенок, я понемногу фиксировал в памяти облик гостиной: стены из старинного камня и тёмного мрамора с тонкими паутинками белого цвета были завешаны потёртыми гобеленами, картинами, изображающими то женские лица, скрытые за тёмной вуалью, то языки пламени. Лишь одно из трёх вытянутых окон позволяло бледному свету вместе с сиянием нескольких ламп вырвать из холодного мрака пару кресел у самого камина, диван с разбросанными подушками, пустые низкие столики, забитые в угол стулья и фортепьяно, на закрытой крышки которого весьма символично лежали сухие, потемневшие розы.
– Я сделаю вам горячую ванну, мисс Джеральдин, – чуть осипшим голосом проговорил Марриэт, когда огонь затрещал в камине, обгладывая слегка отсыревшие поленья.
– Не нужно, Питер, – Адриана мотала головой и расстёгивала свой брошенный на старый ковёр рюкзак, чтобы достать чистую одежду. Дрожь колотила всё её замёрзшее тело, и согреть его здесь прежде, чем она закоченеет до смерти, мне слабо представлялось возможным. – У нас есть очень важное дело. Отец может скоро вернуться, – затем Адриана вдруг опомнилась, прислушалась к царящей кругом тишине и спросила настороженно: – Разве мама и Бекки уже уехали?
– Леди Фицуильям и мисс Ребекка три часа назад отправились в Эксетер, так велел мистер Арис.
Это известие явно не радовало Адриану и наносило очередной удар по разработанному плану. Она отчаянно надеялась, что
встреча с давним приятелем, если таковая не являлась выдумкой, задержит Ариса в Баклэнде как можно дольше.
Марриэт не замечал моего присутствия: не произнёс ни слова, когда я бил закрытые парадные двери, и теперь не удостоил меня и словом, будто я, держа в руках железный ящик на цепи, был мёртвой частью мрачной гостиной.
Дворецкий на минуту скрылся в дверном проёме слева от камина и назад вышел, неся два больших полотенца и длинный тёплый халат, который подал Адриане:
– Наденьте его, мисс Джеральдин, а я всё же займусь ванной. Вы ужасно продрогли. Мистер Холмс бессовестно пренебрёг мерами вашей безопасности.
– Правда? – я положил на пол ящик. А я уж было решил, что холод пустоши выветрил из меня всякий цвет и сделал прозрачным, точно призраком. – Простите, что не смог остановить дождь и удержать нырнувшую на дно пруда Джеральдин, – я натянуто улыбнулся и добавил со слегка издевательской усмешкой, разыгрывая несостоявшееся приветствие: – Мистер Марриэт.
Он же подошёл ко мне с абсолютно невозмутимым видом и грубо сунул в руки полотенце, и этот резкий жест ясно олицетворял его острое недоверие. Марриэта ужасала мысль о поручении заботы об Адриане чужому человеку:
– Грязи вы и так достаточно оставили здесь, поэтому попрошу вас не открывать ящик в гостиной.
Марриэт напоследок посмотрел на меня суровым, оценивающим взглядом серых сощуренных глаз и торопливо зашагал в коридор.
– Питер просто душка, верно? – устало улыбаясь, отметила Адриана и принялась раздеваться, боясь отходить от кресла, потому что ноги её едва сгибались, и было трудно держать равновесие без опоры. Когда мы добрались до вязкого подножия холма, у неё уже иссякли силы идти дальше самостоятельно.
– И я ему определённо понравился.
В этот раз я, повесив полотенце на спинку кресла, послушно отвернулся и не позволял любопытству отторгнуть нормы приличия, заложенные в фундамент поместья, и с внезапным интересом рассматривал женские лица за мелкой сетью вуали. Зажатые между изображениями застывших ярких костров, они казались замурованными в кольцах огня.
– Почему их лица закрыты?
– Думаешь, это обыкновенная вуаль? – насмехаясь над моей невнимательностью, невесело отозвалась Адриана. – Присмотрись. На самом деле это тёмные тонкие трещинки полотна именно в области лица, какие искусно превращены в вуаль.
– Стало быть, во всём огромном доме не найти женского портрета без одинакового узора трещин, – подойдя ближе, я понял, что поторопился с выводом и напрасно озвучил его, предоставив возможность отыграться за жёсткую критику её предположения.
– Отнюдь, – Адриана, туго затянув толстый пояс сиреневого халата, осторожными, несмелыми шагами приблизилась к деревянному комоду и потянула на себя дугообразную ручку верхнего ящика, – хочешь посмотреть на портрет, не испорченный никакой аномалией?
Мгновенная догадка вспыхнула в мозгу, и я решил тут же её подтвердить, подойдя к отодвинутому ящику. На пыльном дне, усеянном всяким мусором, покоились четыре портрета, схожих тусклыми, мрачными красками, как и всё в границах этих стен, стерегущих мертвенный покой. С первого портрета в меня вперила равнодушный, безжизненный взгляд молодая женщина, чьё лицо, отличавшееся резкими чертами, без единой тени улыбки казалось слишком хмурым и озлобленным. Это была Джессалин Фицуильям, зверски убитая в собственной лаборатории. Второй женщиной с густыми чёрными волосами, уложенными в причудливую причёску, бывшую в моде столетия назад, оказалась мать Адрианы, Аннабелль Фицуильям, подчинившая жизнь тирании безжалостного мужа. Третьей была Бекки, старшая сестра, безумно похожая на Адриану, лишь в глазах её, перечёркнутых косой линией, читалось какое-то безумное счастье, а не горькая тоска. И у каждой из них лицо было пересечено трещинами: меньше всего их было на портрете Бекки. И ни следа трещин не наблюдалось на последнем портрете, на котором была запечатлена юная Адриана, но уже утомлённая муками и тщетностью надежд.
– Видишь, – она оперлась руками о комод, – вопреки любым методам реставрации эти трещины неизменно возникали на прежнем месте. Фотографии не являли подобного дефекта, но всякая попытка нарисовать женщину семьи Фицуильям приводила к загадочному появлению трещин…
– И только твой портрет оставался нетронутым, – заключил я, задвигая ящик, потому как Адриана слишком пристально уставилась на его содержимое. Портрет убитой бабушки не оказывал благоприятного влияния.
– Верно. Можно бы и списать это на брак в материале, но у всех портретов разный возраст и холст также различен.
Адриана вдруг задрожала сильнее и я, вогнав ящик до упора, подхватил её и приобнял за плечи так крепко, словно пытался доказать ей, что в этом холодном доме, вместилище окутанной пылью, сыростью и смертью старины, был человек, готовый освободить её. Освободить от отравляющих запахов, тянувшихся из скрытых в темноте углов, освободить от впившегося в душу трепета перед яростью Ариса.
– Что ещё за странности мне предстоит узнать о твоей семье? – спросил я, вспоминая едва объяснимое разумом исчезновение Адрианы во тьме воды, откуда она вынырнула с таинственным трофеем, чёрные ручейки на побелевшей коже… Когда же мои мысли выстроились в привычном порядке, чёрную жидкость я с лёгкостью приравнял к ничем не примечательной грязи, какой Адриана могла наглотаться.
А теперь и испорченные портреты добавляли кроху несуразицы в огромный кипящий котёл тайн проклятого рода Фицуильям. Злясь на незнакомку, оборвавшую эксперимент, я не предполагал, в какой ужас она утянет меня.
Я бы убрался прочь с этого объятого туманом холма, но капризная стихия и здоровье Адрианы, которым не стоило безрассудно рисковать, не выпускали меня за порог.
И я должен был найти подтверждение самого главного подозрения…
– Надеюсь, больше ничего с нами не случится, – будто не расслышав вопроса, проговорила Адриана и приникла к моей груди.
– Пообещать, что всё будет хорошо? – усмехнулся я, перебирая мокрые пряди её волос.
– Только если ты умеешь отменно лгать, Шерлок.
То, с каким невыносимым отчаянием она произнесла моё имя, насторожило и прожгло изнутри пламенем, что словно вырвалось из прямоугольных рамок картин, развешанных по стенам.